Море волнуется три

Дилюк, в отличие от Кэйи, в восторге не пребывал; даже около моря было жарко, он снял перчатки, разделся до рубашки и спрятал волосы в тугой хвост — Кэйя над ним потешался, как же иначе — и, пока они искали место для лагеря, успел искупаться в море несколько раз. После моря он лёг спиной на горячий песок. Это было всё равно что спать на раскалённом угле, солнце пекло ему веки и щёки — он загорел и почти весь облез — но хоть так он мог отдохнуть от шума Мондштата, а если закрыть глаза — притвориться, что Кэйи нет рядом. Кэйя, к сожалению, эту идею не поддержал. — Дилюк, ты рискуешь получить солнечный удар, — Кэйя наклонился над ним: он пах солью и потом, — пойдём разобьём лагерь. Там отдохнёшь. — Ни секунды без твоей болтовни, — проворчал Дилюк и отвернулся от него, прикрыв половину лица рукой. — Я ненадолго. Дай мне десять минут. Кэйя и впрямь замолк, и Дилюк слушал только пение волн; это напомнило, как в детстве он спал у моря: подростки — такого же возраста, как и он — резвились, купались и брызгались, а он сворачивался на песке и представлял, как волны с ним разговаривают. Обнимают. Поют колыбельную. Так, утешаемый, словно дитя русалки, он закрывал глаза — и дремал, пока отец, крепко испуганный, не будил его. Море не было ему другом. Тем не менее в детстве оно излечило его от бессонницы. Он провалился в сон, как и полагал, на больше, чем десять минут. Проснулся он в темноте. Кэйя бросал в костёр ветки, и огонь сделал его лицо непроглядным. Дилюк поднялся на локте, чуть озябший. Кэйя повернулся на звук. — Это был твой план? — сказал Кэйя, ничем не выдавая, что он имеет в виду: очередную насмешку или подспудную злость. — Бросить меня одного искать себе занятие на островах? — Ты мог занять себя чем угодно. Не делай из меня виноватого. — Старый добрый Дилюк, — фыркнул Кэйя, — ты готов обижаться на всё, что я говорю. Дилюк поправил волосы — выглядел он, наверное, крайне нелепо, весь в песке и ракушках — и сел напротив Кэйи, грея руки и пятки; он не обижался и тем более не сердился на Кэйю. Просто это всё было очень похоже на детство. Искоренить воспоминания было сложно: он пытался, иногда, когда совсем не мог терпеть Кэйю, даже думал о том, чтобы прибегнуть к магии. Потом его отпускало. Он провёл с Кэйей едва не всю жизнь. Такие воспоминания, пусть и очень болезненны, были ценны. Он согрелся и теперь размышлял, как начать разговор — что сказать, чтобы Кэйя снова не превратился в паяца. Он боялся, что не найдёт слов и потеряет момент. — Раньше, ещё до тебя, отец водил меня к морю. Как ни странно, — Дилюк спрятал улыбку, — я, в отличие от остальных детей, там не купался, а спал. Кэйя взглянул на него, но, похоже, наткнувшись на что-то, вновь опустил взгляд к огню. Огонь успокаивал. Огонь был очень жестокий, очень мучительный — и при этом дающий тепло. Рядом с ним Кэйя был похож на безделку. — Он говорил, что ты мог уснуть, подложи под тебя хоть ракушки. Это Дилюка уязвило — то, как Кэйя не упоминал имя отца — но появившееся недовольство быстро прошло: если бы он сказал вслух имя отца… Может, Дилюк бы и набросился на него; он не знал, что с ним сделалось: он был странно чувствительным и хотел забыть этот диалог и лечь спать. Кэйя не мигая смотрел на пламя, словно оно повествовало про сказку, в которой всё закончилось хорошо: они всё ещё были детьми и больше не собирались взрослеть. Дилюк приоткрыл рот — надо было сказать, что он зря затеял бестолковый разговор на ночь глядя — но Кэйя перебил его: — Я бродил по островам, пока ты дремал — думал, что-то найду. Посмотри, — он достал камни: они были прозрачные, как стекло, — Альбедо куда-то пропал, а я так хотел спросить их название. — Выглядят очень красиво, — Кэйя всучил ему один камень, и Дилюк повертел его, а потом поднял к небу, чтобы посмотреть сквозь него на луну. Луна была крошечной, словно спичечный коробок. Когда им с Кэйей было пятнадцать, Кэйя отправился с ним на крышу, они лежали, прижавшись друг к другу, — и считали светлячков в небе. Кэйя всегда насчитывал больше. Дилюк почувствовал, как зажгло веки, и убрал в карман камень. Он сделал ошибку, повернувшись в сторону Кэйи: тот смотрел на него с такой нежностью, что Дилюк покраснел. Нужно было скорее разбить лагерь и перестать делать вид, что это всё — чем бы оно ни являлось — до сих пор что-то значит. — Перестань смотреть на меня, — бросил Дилюк и поднялся, — столько времени ты потратил впустую: ни разбил лагерь, ни приготовил еды. — Ты голоден? Прости, все запасы я съел. Кэйя улыбался и теперь казался Дилюку прежним, и напряжение Дилюка отпустило: с Кэйей по большему счёту он не чувствовал скованности, но иногда — например, в такие дни, как сейчас — всё в нём сворачивалось в такой тугой узёл, что он не мог ни выдохнуть, ни вдохнуть. Дилюк погладил камень в кармане. Даже наощупь он был как стекло. — Дилюк, — вдруг сказал Кэйя, — постой. Кэйя поднялся вслед за ним. — У меня для тебя сюрприз. Сможешь закрыть глаза? — Я не люблю сюрпризы. — Просто послушайся, — Кэйя в нетерпении сам опустил ладонь на его глаза, и Дилюк ощутил, как от его руки веет морем: стылым, очень солёным, очень покорным морем. Он ничего не смог с собой сделать — прижался к ней, как ребёнок, и Кэйя затих. Кэйя водрузил ему что-то на голову. Лоб защекотали цветы. — Можешь просыпаться, принцесса. Дилюк потрогал на голове самый настоящий венок — такие плёл в детстве Кэйя и, даже если они путались на непослушных волосах Дилюка, обижался, когда тот не носил их. Отец говорил, цветы ему очень к лицу. Дилюк растерялся. Кэйя заправил волосы ему за ухо и, приблизившись — медленно, словно спрашивая разрешения — поцеловал его в висок. Затем поцеловал щёку. В свете луны Дилюку виделось, что им вновь по пятнадцать лет, и не было ничего, что оказалось бы важнее, чем Кэйя, и свиданий на крыше в поисках звёзд-светлячков, и венков, которые Кэйя плёл ему, потому что не умел выражать свою любовь по-другому.