Нужные слова

Страшней всего было — что позовет, и поэтому Хэ Сюань даже не стал дожидаться развязки. Невольно залюбовавшись, как танцует веер, даже в одной руке, и как покорный ветер обращается грозной силой, что способна остановить летящую на столицу смерть, он едва не пропустил момент, когда ветер стих, а поняв, что все кончено, сбежал. Хэ Сюань даже не сомневался: Цинсюань узнает его, хоть в облике Кровавого Дождя, хоть в каком — неважно. Узнает и позовет. А как с ним говорить, как смотреть своими глазами, как стоять к ним лицом к лицу — если стоять со своим лицом, а не с личиной, — было совершенно непонятно. И совсем непонятно, что делать, если Цинсюань позовет по имени. Черные Воды были закрыты — там прятались те, кого привел Кровавый Дождь, там оставались только руины после большой битвы, а все, что Хэ Сюань получил в ответ — «Ну, будешь должен поменьше». Он скрылся в лесном болоте, близ столицы, и понял, что злится. Хотелось заснуть и забыться, спрятаться подальше, ведь битва его никак не касалась, ни Белое Бедствие, ни небожители, сколько их ни ляжет в бою, ни Кровавый Дождь со своим драгоценным принцем — все эти разборки не имели никакого значения. Он отомстил, все закончилось, но вместо желанного покоя клокотала злость, а вместо удовлетворения от мести — ярость. И вопросы, вопросы — почему не исчез, почему все еще что-то волнует, почему все еще что-то должен... Живший в болоте гуль, учуяв Непревзойденного, ушел глубоко на дно и пискнуть боялся; Хэ Сюань чувствовал его страх, сытный и сладкий, но голод перебивала иная тревога, и охотиться не хотелось. Вообще ничего не хотелось — особенно не думать о том, что творится в столице, забыть о том, что смертное тело, к тому же искалеченное, — очень хрупкое. Кровавый Дождь ведь не вмешается, если что-то случится. Его волнует только принц, а весь остальной мир может гореть огнем, тонуть в воде и сходить с ума. Ему не будет дела до чужих смертных, даже если их гибель расстроит принца, ведь сам принц останется цел. Все же решившись, он позвал: «Что сейчас происходит?» «Сражение. Отстань». «Что в столице?» «Горит. Понятия не имею, разберись сам». «Я хотел...» «Иди и посмотри сам, мне не до тебя, Черная Вода!» Связь оборвалась. Хэ Сюань зачерпнул темной болотной воды и смотрел, как она утекает сквозь пальцы. Обычно это успокаивало — близость к воде, простые и понятные действия — но не сегодня. Сегодня только крепче вечного голода грызла тревога. Что станет с местью, если Ши Цинсюаня не будет, совсем не будет — не где-то там, а совсем, вообще? Как тогда найти свой покой? Я только быстро посмотрю и вернусь, обещал себе Хэ Сюань, и не стану с ним говорить. В битве богов никому нет дела до смертных, кто-то должен проверить. Посмотреть и вернуться. И все. Столица местами горела, местами люди уже разбирали завалы. Ветер, покорный своему повелителю, остановил огненную смерть с Небес, но свое дело сделали паника, беспорядки и мародеры. Хэ Сюань отыскал место, где бездомные встали в круг вслед за своим стариной Фэном, но там уже никого не было. Ушли? Вернулись? Хэ Сюань знал, что столичные нищие ютятся в одном из заброшенных храмов, в квартале от самого благополучного района, где они с Цинсюанем часто бывали — гуляли, пили вино, покупали булочки и ели их, стоя у реки и глядя на воду, любовались фейерверками, запускали фонарики... Квартал был перекрыт — наверное, жители отгородились от своих менее благополучных собратьев при первых знаках беды. Примерно так же, как небожители, что сплошь увивались за Цинсюанем, пока он кормил их и устраивал праздники, бросили его теперь, когда он ничего не мог им дать. Здесь вовсю кипела жизнь. В большом котле что-то варилось — требуха и овощи вперемешку, судя по запаху, да откуда бы у нищих взяться чему-то еще, в еще одном котле кипятилась вода на бинты. Цинсюань вертелся в центре, кого-то звал, кому-то махал, следил, чтобы всем всего хватало, чтобы всех пострадавших перевязали, чтобы голодные поели, чтобы тех, кто пришел за помощью из другого района, не оттолкнули и не обидели... Веер был бережно заткнут у него за пояс. Хэ Сюань подобрался поближе. Он умел отводить глаза, и на него не смотрели, просто не обращали внимания и не замечали, и ему удалось пробраться к самому котлу. Цинсюань выглядел уставшим — под глазами залегли тени, улыбка поблекла, — но он держался и не позволял себе ни отдохнуть, ни принять чью-то помощь. Глупый. Какой же глупый. Если б Хэ Сюань не смотрел так жадно и напряженно, то наверно пропустил бы момент, когда не выдержала балка. Затрещала, начала надламываться, обманчиво-медленно, и так же обманчиво-медленно падать. Он сам не понял, как успел оказаться рядом, дернуть к себе — кажется, за сломанную руку, но время убегало стремительно, быстрее весенней воды, а собственных сил, чтобы остановить падение, уже не хватало, и он сделал то единственное, на что времени еще хватало: оттолкнул вскрикнувшего Цинсюаня прочь. Удар пришелся в плечо; от боли в глазах потемнело, и тяжелая муть заглушила все звуки. Человеку бы размозжило плечо, шею и голову; Непревзойденному демону не могло сильно навредить, но подняться с земли Хэ Сюань не мог. Сквозь муторный туман он слышал только голос — кто-то оттаскивал балку, кто-то выводил из-под стен храма людей; его самого не трогали и не шевелили. Он чувствовал легкие чужие прикосновения — ладонь к шее, ловить сердечный пульс, сухими губами ко лбу... Потом его руку крепко стиснули, и полилась сила. Его же собственная, отданная чуть раньше. Муть медленно отступала. Хэ Сюань приподнялся на локтях и обнаружил, что лежал головой на чужих коленях. — Господин Хэ очнулся? — Да, — буркнул Хэ Сюань, отстраняясь. Стоило отодвинуться подальше, и сразу стало неприятно и неуютно. Будто с чужими прикосновениями и близостью ушло что-то еще. — Ты спас меня. Я... спасибо тебе. Я не знаю, как и чем смогу отплатить, я и так должен очень много... — Помолчи. Звонкий голос будто вбивался в виски, но больно было не от него, а от слов. Не должен ведь, так зачем говорит об этом? Неужели так и не понял? — Молчу-молчу, господин Хэ! Уже почти совсем замолчал, но я все-таки спрошу, ладно? Это же ты мне отдал веер? — Он твой. И ветер твой. Кроме тебя, те камни бы никто не остановил. Хэ Сюань хотел встать и уйти — сейчас, немедленно, пока Цинсюань еще что-нибудь не спросил и не сказал, потому что невозможно же сидеть и говорить, когда на тебя так смотрят — открыто, с надеждой и страхом пополам, — но с первым же движением в глазах потемнело, и он неловко опустился на землю. Цинсюань тотчас оказался рядом, подхватывая за плечи здоровой рукой. — Погоди пока. Я знаю, что ты очень сильный демон, господин Хэ, но погоди немного, дай себе восстановиться. Я бы еще отдал духовной силы, но у меня больше нет, ха-ха, я влил все, что осталось. Влил, а себя не вылечил, даже не попытался, хотя Хэ Сюань чувствовал: осталось не так уж мало. Хватило бы выправить хотя бы кости в руке, но нет, не захотел. А ему — сразу отдал, хотя знал же, что демоны не умирают, если не уничтожить прах. А если и не знал, то спас вместо того, чтобы мстить. — Зачем? — Ну как же, господин Хэ, — голос Цинсюаня стал серьезным, а в глазах застыла невеселая улыбка, — как же я мог позволить тебе страдать из-за меня? Разве не хватит? Хэ Сюань резко сел, стряхивая с себя чужие руки. Внутри зрела жаркая волна — похожая на злость, на протест, на неприятие, на все сразу и ни на что, но кричать на Цинсюаня тоже было никак нельзя. — Не веди себя так. Как будто должен. Ты не должен. Мы ничего не должны и ничего не осталось. — Разве не осталось? — тихо переспросил Цинсюань. — А как же мы сами? — Ты совсем спятил? Думаешь, все, что у тебя осталось — это я? Я тебе говорил много раз, я тебе не друг. Я тебе лгал. Я тебя... Сухие шершавые пальцы легли ему на губы, прося помолчать. Очень привычным жестом — из тех, старых времен, полных лжи, притворства и масок. — Нет. У нас остались мы сами. Сами у себя. Только мне решать, кого я буду любить, кого я буду спасать, кого я буду помнить, кому и что я должен. Не кому-то еще, господин Хэ, а мне. И тебе тоже — за тебя. Ты отомстил, ты уже все сделал. Ты можешь решать за себя сам, вот и все. Я вот решил. А ты... а ты приходи поговорить, когда решишь тоже. Если захочешь. Я буду тебя ждать. Не дожидаясь ответа, Цинсюань неловко поднялся на ноги и ушел — его уже звали чуть не с трех сторон, и старина Фэн был нужен своим нищим. Хэ Сюань проводил его взглядом. «Буду тебя ждать». От этих слов внутри что-то будоражилось, что-то поднималось — не радость, не ожидание встречи, но и не злость. С простыми чувствами было проще: хочется злиться — злишься, хочется есть — ешь, хочется остаться одному и спать — уходишь и спишь. Хочется убить — убиваешь. Теперь хотелось вернуться. Только найти какие-то слова, какие-то другие — то, что выговаривалось сейчас, совсем не помогало говорить с Цинсюанем. А говорить с ним тоже хотелось. Смотреть на него и говорить. Хэ Сюань ушел, едва силы восстановились достаточно, чтобы двигаться и чертить поле Сжатия. На него не обращали внимания; может, Цинсюань велел, а может, нищим было не до него. Денек у них выдался тот еще, с божественными явлениями, смертельными опасностями и пожаром. Он знал, что обязательно вернется. Может, через месяц или год, но вернется. И найдет нужные слова.