what cannot be served cold

·

·

Впервые кровавый дождь проливается на царство Хэ Сюаня спустя триста лет после того, как он ступил на остров, который позже стал его. Спустя триста лет после того, как он заполз в труп давно покинутой страны и спустя триста лет после того, как он, вытащив себя из чудовищной печи, вышел с горы Тунлу победителем... Если вообще существует хоть какая-то победа, которую можно вырвать из этого заполненного местью и горечью места. Судя по собственным воспоминаниям, точнее было бы сказать, что проклятый вулкан всего лишь от скуки забрал измученную душу Хэ Сюаня и выплюнул Князя Демонов. За эти годы, Хэ Сюань забыл о кипящей ярости, которую вызывает гора Тунлу, но багровый дождь возвращает чувство обратно. Красные слезы, наполненные яростью и кровью, падают в тихие воды логова, которое он десятилетиями строил собственными мертвыми руками; кокона, уютно устроившегося у моря; его личного храма, высеченного из золота, воды и вечности. Если хоть одна капля этого кровавого ливня испортит его драгоценные книги, Хэ Сюань выпотрошит выскочку раньше, чем у того появится шанс произнести слово "война". — Что тебе нужно? — рычит он вместо приветствия. Чёрное море пенится у берега, тихо бушует, отражая настроение своего хозяина. Высокая фигура в красном сидит на неровном, сточенном водой, камне, глядя на океан. Океан блестит в ответ, безмолвный и злобный, но нового Князя Демонов по-прежнему не беспокоит вполне реальная опасность, которой он себя подверг. Более того, судя по ухмылке и беспечной позе, он, кажется, искренне забавляется. Где гребанное уважение?! — По-моему, шисюн*, это не очень вежливый способ поприветствовать своего шиди*. Ты делаешь мне больно. — красное мерцает в черном, когда губы растягиваются в очень фальшивой улыбке. Глаза Хэ Сюаня сужаются. Шисюн, шиди, ха. Хорошая шутка. — Разве ты не узнал на горе Тунлу, что среди призраков нет братства? Каждый сам за себя. Держи свою чушь с шисюном при себе. Новый Князь Демонов склоняет голову в сторону — завеса волос раздвигается, открывая здоровый глаз. В нем отражается горечь тысяч душ, разорванных ради возможности добраться до вершины пищевой цепочки призраков. — Шисюн на самом деле скучный. — Если ты здесь, чтобы сражаться, то избавь меня от светской беседы и действуй, — говорит Хэ Сюань. — Я не собираюсь торчать здесь весь день. С момента открытия и до сих пор, только Хэ Сюаню удалось выбраться из печи. Он безраздельно правил миром мертвых на протяжении веков и ситуация его вполне устраивала. Хотя, если честно, затворничество в поместье и игнорирование людей было бы более точным описанием его вклада в общество призраков, чем слово "править". Хэ Сюань понял, что мирные дни закончились, как только услышал о кровавом звере, вырвавшемся из печи с обнаженными клыками. И вот сейчас алый дождь, капающий в черные воды — безмолвный призыв к войне. — Что за агрессия, Повелитель Черных Вод, — бормочет Багровый Дождь, длинными пальцами играясь с серебряной безделушкой. — Нет нужды грубить. Это всего лишь визит вежливости. Вежливость. Это не то, что Хэ Сюань ожидал от разъяренного, дикого, рычащего существа Князя Демонов, который сразу же, после горы Тунлу, сжёг сотни храмов Наследного Принца. Из всех богов, ему нужно было выбрать именно этого в качестве заклятого врага. Глупо. Все знали, что Его Высочество Сяньлэ был преемником Цзюнь У во всем, кроме имени. Неразумно бросать ему вызов. Кроме того, если бы Хэ Сюаню пришлось выбрать какого-либо бога для сражения, он, конечно, не выбрал бы этого добросердечного воина из толпы эгоистичных лицемеров, населяющих Небеса. Но это история и, честно говоря, Хэ Сюаню плевать на трагичную жизнь Багрового Дождя. Он просто хочет продолжить собирать книги и тихо горевать. Разве это слишком много? — Прекрасно. Представь, что я сказал что-то вежливое в ответ и убирайся к черту с моего острова. — Не так быстро, — ожидаемо говорит Багровый Дождь. — Есть две вещи, которые я хочу прояснить с уважаемым шисюном. Лучше сказать что-то сразу, чем позволить этому гноиться, согласен? Это определенно не что-то хорошее. Почему люди не могут оставить его в покое? — Ты уйдешь после этого? — Конечно. Не обижайся, шисюн, но это место скучнее самой смерти. Естественно. Все так, как хочет Хэ Сюань. Тихое и одинокое поместье на берегу, где можно склонить голову над письменным столом, выводя на бумаге стихи, рассказы и молитвы. Это все, чего он когда-либо желал. Хотя глупое, небьющееся сердце все ещё жаждет большего. — Тогда продолжай. — Во-первых, — белый палец поднимается вверх. — Я построю город. Не "можно я построю город?" или "я хочу построить город". В формулировке, в позиции, в голосе нет ни капли сомнений. Это произойдет только потому что он так сказал. — Ты собираешься построить его здесь или где-то поблизости? Сухой смешок. — Очевидно, не здесь. Кто вообще захочет переселиться в пустыню? — Тогда мне все равно. — Повелитель Черных Вод так любезен с этим шиди, — говорит Багровый Дождь, прижимая ногу к груди и опираясь подбородком о колено. Другая нога болтается вдоль камня, который он использует, как трон. — Как насчёт того, чтобы шисюн продолжил править морями, а я возьму на себя землю? — Неважно, — Хэ Сюань разминает запястье. — Не думай, что можешь запретить мне ходить по земле, когда захочется. Хэ Сюань нечасто покидает поместье, но книги не появляются из ниоткуда. Не говоря уже о том, что он не позволит какому-то новичку наступить на себя. У Хэ Сюаня все ещё есть гордость и он не боится ни богов, ни демонов. Багровый Дождь, его острые когти, мрачная усмешка, кровожадные бабочки и проклятая сабля его не пугают. — Как и шисюн не помешает мне скитаться по морям в любое время, — говорит Багровый Дождь. — Я рад, что мы пришли к соглашению. — Что во-вторых? — спрашивает Хэ Сюань, желая поскорее закончить эту скучную дискуссию и вернуться в библиотеку. Багровый Дождь ярко улыбается. — Ах, во-вторых. Я намерен проникнуть на Небеса, чтобы разрушить их изнутри. Есть возражения? Хэ Сюань моргает. Глупый призрак, похоже, не шутит. — Собираешься уничтожить царство Цзюнь У в одиночку? Удачи. Как бы сильно Хэ Сюань не хотел это признавать, но старикашка, сидящий на золотом троне Небес, знает, что делает. Независимо от того, насколько могущественным этот сопляк себя считает, он недостаточно силен, чтобы одолеть небесного императора. И все же, Багровый Дождь улыбается своей мрачной улыбкой, зубы сверкают в темноте, подобно ножам. Возможно, это не только месть и злоба, наполняющие мертвую душу достаточным количеством огня, чтобы сразиться с сердцевиной зла и выбраться со всеми целыми конечностями. Возможно, это ещё и грубая решимость. И Хэ Сюань не может отрицать, что ему очень любопытно посмотреть, чем все закончится. — Делай, что хочешь, мне все равно. Пока ты не вовлекаешь- — Меня не интересует Повелитель Ветров, старик, — он пожимает плечами. — Твой любовник не пострадает из-за меня. Любовник? Ха. — Конечно, такое отродье, как ты, не видит разницы между похотью и поклонением. Этот ребенок рос слишком быстро и слишком болезненно, не зная веры ни во что, кроме самого себя. Это заметно по тому, как он стоит, как говорит, как смеётся. Каждый жест кричит о горьком неповиновении собственной судьбе, а его продолжающееся, неестественное существование — поднятый кулак, направленный в Небеса. Багровый Дождь не знает поклонения, не знает любви. Несчастный ребёнок, прошедший долгий путь одиночества, не может даже начать понимать ужасающую глубину чувств Хэ Сюаня. — Отвали, старик, — говорит он с притворным безразличием. Глаза сужаются, пока вокруг вспыхивают серебряные искорки. — Так что ты скажешь? — Я не буду мешать тебе, если ты не будешь мешать мне. Это все, что я готов пообещать. Бедствие по имени Хуа Чэн кивает в знак согласия. Для двух демонов, вынужденных сосуществовать, это наименее разрушительный результат из возможных.

·

·

Хэ Сюань искренне надеялся, что это было их последним общением. Багровый Дождь, казалось, был полон решимости сам себя погубить. А кто такой Хэ Сюань, чтобы останавливать столь амбициозное самоубийство? Они ясно дали друг другу понять, что у них нет ничего общего, помимо опыта на горе Тунлу. К тому же, Хуа Чэн казался достаточно занятым, создавая город и насмехаясь над каждым встреченным Небесным чиновником. И все же, почти через пять лет после их первой встречи, над поместьем Хэ Сюаня снова проливается кровавый дождь. Неуважительный ублюдок. Понимает ли он, сколько времени нужно, чтобы удалить пятна крови, после его драматичного появления? — Шисюн, давно не виделись, — протягивает Хуа Чэн с ленивой усмешкой. — Как твои дела? На этот раз, он выбрал своим сидением один из многочисленных балконов поместья Хэ Сюаня. Его фирменный красный наряд свисает над пенящимся внизу морем, как открытая рана на непритязательно-сером царстве Черновода. Время от времени белая костяная рыба мерцает над темной поверхностью неспокойных вод. — Были хорошо до этого момента, — саркастично отвечает Хэ Сюань, — Чего ты хочешь на этот раз? — На самом деле, ничего. Всего лишь подтверждение, что уважаемый шисюн не станет мне мешать, — нога Багрового Дождя игриво пинает воздух. — Есть человек, который скоро вознесется, как Бог Грома. Хэ Сюань не утруждает себя вопросом о том, как Хуа Чэн может знать о подобных поворотах судьбы. — И? — И я появлюсь на небесах, вместо него. Ах, так вот о чем он говорил в прошлый раз. Разрушить Небеса "изнутри". Убить какого-то бедолагу до того, как тот вознесется, притвориться богом, собрать информацию и компромат на всех и ждать подходящего момента для удара. Это невероятно рискованно и невероятно глупо. — Не сработает. — А? — выдыхает Хуа Чэн. — И почему же, о уважаемый Повелитель Черных Вод? — Потому что никто не поверит, что ты Бог Грома. К его чести, Багровый Дождь не вспыхивает от злости. Разочарование скрыто под маской вежливости, достаточно близко к поверхности, но не пересекает ее. — Шисюн недооценивает качество моей маскировки. Проблема не во внешнем качестве создаваемых им личностей. Та, что на нём сейчас, юная плоть и игривый взгляд — безупречная копия беспечного подростка. Хэ Сюань мог бы много раз пройти мимо и не заметить Бедствия, скрывающегося в веселой улыбке. — Этот будущий Бог Грома, — начинает Хэ Сюань; зимний ветер развевает распущенные волосы, — из простого народа? Хуа Чен фыркает. — Конечно, нет. Как часто возносятся бедные люди? Он гребанный аристократ. — Именно это я и имею в виду, сопляк. С таким отношением, ты никого не убедишь, что благородного происхождения. Брови Хуа Чэна недовольно хмурятся. Он может делать это сколько угодно, но ничто не изменит фактов. Хэ Сюань с первого взгляда понял, что бедствие родилось и выросло в нищете, в отличие от тех, страдающих запором, сучек на Небесах. — Понятно, — наконец говорит он. — Значит, я недостаточно красиво говорю, а? Если бы это была только речь! Это поза, дыхание, походка, привычки — практически все, из чего состоят люди. — В основном. — В этом есть смысл. А ты благородного происхождения, а? — спрашивает Хуа Чэн с притворной невинностью. О, черт возьми, нет. Нет. — Нет, — протягивает он, добровольно подчёркивая акцент, с которым его воспитали. — Всего лишь учёный. — Но ты же знаешь, как ведут себя аристократы, — выпаливает сопляк. — Шисюн, научи меня. — Нет, — рычит он, прежде чем развернуться и направиться внутрь поместья. Невыносимый вредитель. У Хэ Сюаня есть дела поважнее, чем учить кого-то, как правильно себя вести. Кто он, его мамочка? — Я не уйду, пока ты не согласишься, — Хуа Чэн восклицает в удаляющуюся спину. И Багровый Дождь не уходит. Целыми днями, бродит по призрачному поместью Хэ Сюаня: как надоедливый жук, скачет по крыше, по окнам, по саду. У него даже хватает наглости очаровательно вести себя с подчинёнными Хэ Сюаня, склоняя их на свою сторону. — Сначала я испугалась, но этот Багровый Дождь такой милый. — Недавно он помог мне покормить рыб. Он очарователен, несмотря на мерзкие слухи о нем. — Хозяин, почему бы тебе не помочь этому молодому человеку? — Ради всего святого! — в конце концов, Хэ Сюань проигрывает этой кампании, развернутой против него. — Один месяц. Я даю тебе один месяц и все. Хуа Чэн ухмыляется, когда заходит внутрь, перепрыгивая через ступеньки. — Шисюн слишком добр. Или мне стоит называть тебя шицзунь*? — Один месяц. — Я быстро учусь, — он пожимает плечами, полный уверенности в своих силах. — Одного месяца более, чем достаточно. И, к неохотному удивлению Хэ Сюаня, этого действительно достаточно, чтобы сделать из уличной крысы сносного дворянина. Сказать то, что Хуа Чэн быстро учится — ничего не сказать. Этот сопляк — чертова губка. С правильным обучением, он может безупречно воссоздать акцент или его отсутствие, легко контролировать свою позу, говорить о бизнесе, политике или литературе так, словно обучен с рождения, он способен даже менять свою ауру. Словно бабочка, выползающая из кокона, чтобы меняться снова, и снова, и снова. Безнадежна только каллиграфия. Хэ Сюань никогда в этом не признается, но настоящее облегчение — знать, что Хуа Чэн хоть в чем-то ужасен. Его почерк — чудовищен, ненормален, преступление против самого языка. — Я понял, старик, — он закатывает глаза. — Дай мне передохнуть. — Не закатывай глаза и убирайся к черту из моего дома. Багровый Дождь делает всё точно, как сказано. Буря исчезает также быстро, как появляется. Скатертью дорожка. Теперь, когда его больше не беспокоят каждые две секунды, Хэ Сюань наконец-то, может насладиться тишиной и покоем. Да. Тишина и покой — его самые любимые вещи в мире. Хэ Сюань зарывается ногами в мокрый песок, море лижет лодыжки, ветер целует щеки. Он говорит себе, что холод в костях — это не одиночество.

·

·

Через пару месяцев после вознесения Бога Грома, Хэ Сюань находит в библиотеке стопку красных книг о путешествиях, которая скрывает Хуа Чэна от взгляда. Он по какой-то таинственной причине явно отдает предпочтение историям о далёких странах, а не политическим договорам или местным сказкам. Возможно, Багровый Дождь просто жаждет идеи о другом месте. — Тебя уже выгнали? — говорит Хэ Сюань, закрывая дверь за собой. — Это не заняло много времени. Шелест страниц в ответ. Паршивцу лучше не мять его книги. — Нет. Они все проглотили. Я же говорил, что так будет, но ты всегда такой негативный, шисюн. Постоянный пессимизм вреден для морщин. Хэ Сюань усмехается. Его пессимизм? Хуа Чэн — самый циничный человек из всех, кого встречал Хэ Сюань. Он не верит ни в кого, кроме самого себя. По сравнению с ним, Хэ Сюань — луч солнца. — Тогда зачем ты здесь? — На Небесах скучно. — Хуа Чэн откладывает книгу в сторону, чтобы ухмыльнуться Хэ Сюаню. — Развлеки меня, шисюн. Даже сидя на полу скрестив ноги, он выглядит, как идеальный аристократ в своем облике Сань Лана. — Развлекай себя сам. Я не шут. И проваливай в свой город. Разве его смысл не в том, чтобы там всегда были развлечения для таких, как ты? — Я сделаю это позже, — говорит он, подпирая ладонью подбородок. — Скажи, шисюн. Что ты думаешь о судьбе? Судьба, да? Это неуловимый, неосязаемый, неотвратимый ошейник на человеческой шее, который божества используют, чтобы играть со своими подданными, как с куклами, не вспоминая, что когда-то они были такими же ограниченными смертными. Судьба, по мнению Хэ Сюаня, конфета в канаве. — Что за философские вопросы? — он хмуро смотрит на Хуа Чэна. — Это на тебя не похоже. — Это такой способ назвать меня глупым? Мне больно, шисюн. — он моргает, прижимая руку к неподвижной груди. — Мне просто интересно. На Небесах до меня дошли любопытные слухи. Ах, Хэ Сюань не сомневается, что так все и было. В конце концов, боги чрезвычайно любят слухи. Чем мрачнее и менее правдиво, тем лучше. В мире, где ограниченное количество верующих — пища, мнения решают все. Силы богов строятся на дыхании последователей, так что ненадёжная репутация — смертельный приговор. То, что ты делаешь — неважно. Важно лишь то, что, как люди думают, ты делаешь. Поэтому, слухи — это не безобидные сплетни. Слухи — это оружие, способное убивать. — Я слышал историю о боге, который сошел с ума сразу после того, как вознесся, — продолжает Хуа Чен, не обращая внимание на отсутствие интереса у Хэ Сюаня, — и который разорвал на кусочки собственную судьбу, бросившись с Небес. — Вот как. — говорит Хэ Сюань с небрежным безразличием. — Разве ты не знаешь, что судьбу нельзя увидеть или потрогать? И уж тем более ее нельзя "разорвать на кусочки"? Вот, что знающие люди говорят о призраках: они никогда не злятся. Ярость — это их сущность, сваренная в лаве из обиды и смерти. Чем дольше они существуют, тем лучше учатся скрывать злобу под маской собственного выбора. Но гнев остаётся всегда — раскалённая цепь, привязывающая их к этому проклятому миру. А Бедствия, с их закаленной в огне печи яростью, самые злые из всех. Без гнева нет призрака, и Хуа Чэн — прекрасный пример этого правила. — Чушь собачья, — усмехается он в первобытной манере защищающихся раненых зверей. — Я помню, как украли мою судьбу. Я помню бога, который прижимал меня к земле, пока забирал мою судьбу и засовывал в меня чужую. Хэ Сюань по-прежнему молчит. Каким бы циничным он ни был, это не та боль, к которой можно отнестись легкомысленно или с насмешкой. Хэ Сюань не понаслышке знает, каким унизительным и мучительным должно быть это испытание. Хуа Чэн тихо объясняет: — Он сказал, что я родился с неудачей, но, согласно судьбе, скоро у меня должен был быть лучший поворот в жизни. Он сказал, что я этого не заслуживаю и что моя предстоящая удача послужит моему богу, Наследному Принцу Сяньлэ. Моему богу, хах. Как будто, я когда-нибудь стал бы поклоняться этому эгоцентричному ублюдку-дворянину. И вскоре он умер в полном отчаянии, поглощённый ненавистью людей и безразличием богов. Отсюда и причина односторонней вражды с Его Высочеством Наследным Принцем. Божество вознеслось всего семнадцать лет назад, но его популярность и влияние неизмеримы. Говорят, что он поддерживает веру сотен тысяч душ и доверие Небесного Императора; что духовные силы и боевая мощь не имеют равных для его возраста. Как высоко взлетел бы Хуа Чэн, если бы ему позволили. — Кто это был? — спрашивает Хэ Сюань после долгого молчания. — Кто изменил твою судьбу? — Я думал, что это был один из его слуг, — Хуа Чэн небрежно пожимает плечами, рассеивая тяжёлую атмосферу, которую сам создал. — Но оказалось, что это был Небесный Император собственной персоной. ...вот чёрт. Невозможно, чтобы это не закончилось войной катаклизмов. Организовать падение Наследного Принца сложно, но выполнимо. Но Цзюнь У? Даже Хэ Сюань, не хотел бы привлекать к себе его внимание. — Я должен быть польщён, что такой важный придурок вообще потрудился лично разобраться со мной, — сухо добавляет Хуа Чэн. — Итак, шисюн, ты все ещё не ответил на мой вопрос. Что ты думаешь о судьбе? Глаза этого ребенка, смотрящего на Хэ Сюаня снизу вверх, наполнены золотой крошкой растоптанных мечтаний и надежд. Улыбка, растягивающая губы этого человека, песня мести и революции. Этот демон, подталкивающий к войне, не просит ни разрешения, ни помощи. Его кулаки сжаты, а меч наточен. Беззвучно Хэ Сюань вспоминает разочарование и горечь, разливающиеся в животе, когда люди говорили, что он благословлен богами, как будто его усилия не имели значения. Дело было не том, что Хэ Сюань усердно работал ради успеха, его пальцы были испачканы чернилами и покрыты мозолями, а глаза устали от постоянного чтения; это была всего лишь милость Небес. Был только один бог, чьего одобрения он жаждал. «Ты снова здесь! Спасибо за подношения, я очень ценю это!» «Ты отлично справляешься, А-Сюань! Ты учишься так быстро и работаешь так усердно, что этот бог испытывает благоговейный трепет. В твоем возрасте, я и близко не был таким старательным, ха-ха! Не забывай иногда веселиться, хорошо?» «Правительственный чиновник так рано? Ах, А-Сюань, такой умный и так много работает. Совсем скоро ты, прости за мое выражение, надерёшь всем задницы! Я буду с нетерпением ждать твоего успеха.» «Сделай все возможное, А-Сюань. И, пожалуйста, будь счастлив.» Хэ Сюань спокойно вспоминает, как судьба разорвала на части человека, которому он поклонялся и теперь, он злится так же яростно, как и Хуа Чэн. — Я бы скорее умер, чем жил, зависев от воли Небес, — заявляет он, заставляя Хуа Чэна смеяться, смеяться, смеяться. — Один из плюсов быть призраком. Мы не подчиняемся никакой силе, кроме собственной. — Никакой силе, кроме собственной, — повторяет Хуа Чэн, растягивая слоги, пробуя идею свободы на вкус. — Никакой силе, кроме собственной. Мне нравится. — Никакой силе, кроме собственной, — кивает Хэ Сюань. — Пронзи судьбу саблей, а я скормлю тело рыбам. Хуа Чэн снова смеётся. На этот раз из разбитого горла вырывается что-то похожее на счастье.

·

·

Алтарь находится глубоко в поместье Хэ Сюаня, подальше от нежелательных взглядов посторонних. В отличие от остальных частей дома, эта комната полна мягких вещей: подушек, одеял, одежды, солнечного света, пробивающегося сквозь зачарованную крышу. В закрытых сундуках хранятся множество сотен вееров — продуктов многовековой работы. Хэ Сюань может только надеяться, что однажды тот, кому они предназначены, будет держать один из них в руках. В центре стоит статуя улыбающегося бога с веером в руке в одеждах, развевающихся на неосязаемом ветру. У его ног, Бедствие на коленях, предлагающее свое поклонение и веру. Свои молитвы. Бог Ши, я молюсь, чтобы у тебя было хорошее здоровье. Я молюсь, чтобы ты хорошо спал и ел. Чтобы у тебя всегда была теплая одежда на плечах и теплый дом, в котором можно жить. Чтобы тебя окружали добрые люди, с которыми ты мог бы поговорить. Я молюсь о том, чтобы однажды услышать тебя сно- Хэ Сюань обрывает молитву, прикусывая собственный язык. Он не имеет права просить у своего бога времени, как бы сильно не тосковал по жизнерадостному голосу. Ши Цинсюань не отвечает ему. Не отвечает уже очень очень давно. Хэ Сюань подбирает свои черные одежды и, поклонившись в последний раз, встаёт. Он вздыхает от едва слышных трепещущих звуков. Это одна из немногих комнат поместья Хэ Сюаня, в которую ещё не вторглось непочтительное присутствие Хуа Чэна. Но, очевидно, это не могло продолжаться вечно. — Если ты скажешь хотя бы одно грубое слово, я выпотрошу тебя. — Обидно, — лениво говорит Хуа Чэн, входя, его ботинки звенят от беззаботных шагов. — Мне всего лишь стало любопытно. Не нужно быть таким подозрительным, шисюн. — Твое любопытство уже удовлетворено? Да? Тогда убирайся. — рычит Хэ Сюань тоном, не оставляющим места для обсуждения. К сожалению, Хуа Чэн никогда раньше не уважал его частную жизнь и не собирается начинать сейчас. — Не совсем, — говорит он, единственным чёрным глазом рассматривая статую, алтарь, крышу. — Я все ещё не понимаю. Шисюн ненавидит богов и Небеса, но все же охотно, как собака, преклоняет колени перед алтарем. Что особенного в Повелителе Ветров? Хэ Сюань мог бы объяснить, но Хуа Чэн не поймет. Как он может понять, если на его молитвы никогда никто не отвечал? Они оба Бедствия, но на самом деле, они очень разные. Хуа Чэн существует, потому что ненавидит. Хэ Сюань существует, потому что надеется. Его родители были очень верующими, но сам Хэ Сюань не понимал этого, пока ему не исполнилось четырнадцать. Несмотря на частые предупреждения родителей, его сестра, которой едва исполнилось восемь, играла на краю обрыва. Хэ Сюань собирался увести ее оттуда, кричал, чтобы она спустилась. Но. Она упала. Она должна была умереть. Единственная причина, по которой она выжила заключается в том, что за долю секунды до падения, мощный порыв ветра остановил ее. Хэ Сюань помолился и бог ответил. Позже, он преклонил колени перед статуей недавно вознесшегося Повелителя Ветров и предложил свою жизнь взамен. Сохрани свою жизнь, малыш! засмеялся ветер Береги её и проживи хорошо! Твоя братская преданность тронула меня. Ты мне ничего не должен. И все же, Хэ Сюань приходил снова и снова. С молитвами, с подношениями, с надеждой. Каждый раз ветер отвечал радостными аплодисментами, похвалой и взъерошиванием волос. Потребовались годы, чтобы Хэ Сюань понял, что чувство, расцветающее в груди и наполняющее все существо решимостью, было не просто преданностью. Это была любовь. Но однажды ветер перестал отвечать. Хэ Сюань искал его голос повсюду: в храмах, в городах, в пустошах, где шторм бушует днём и ночью. Но так и не смог найти Повелителя Ветров. Поэтому, он обратился к Небесам. Когда ни один бог не ответил на вопросы, он решил вознестись сам. И после многих лет упорной работы, у него получилось. Какое же это было разочарование. Повелитель Ветров? — Эти дураки смеялись, когда он спрашивал о местонахождении своего бога — Почему ты спрашиваешь об этом недостойном воре? Он был изгнан с Небес много лет назад. Разве ты не слышал, что он украл судьбу своего брата? Ши Уду должен был вознестись, а не он. Скатертью дорожка. Хэ Сюань пробыл богом около двух часов, прежде чем спрыгнул обратно. — Он особенный для меня, — говорит он снисходительно, — Это все, что тебе нужно знать. — Но разве шисюн не сказал "никакой силы, кроме собственной"? — Хуа Чэн прощупывает почву. — Моя сила принадлежит мне, но моя преданность принадлежит моему богу. — Сердце, эта бесполезная, избитая штука и пустота, яростно ноющая и просящая за грудной клеткой принадлежат ему. — Я все ещё не понимаю, — говорит Хуа Чэн, искренне смущённый. — Шисюн — умный человек. Он знает, что боги эгоистичны и бесполезны. На них нельзя положиться. — Во всем есть исключения. Вместо того, чтобы насмехаться над этой мыслью, Хуа Чэн размышляет. Солнечный свет окрашивает его бледную кожу в золотистые тона, а черные волосы заставляет вспыхивать огнем. — Возможно. Шисюн, если я что-нибудь услышу о Повелителе Ветров, я расскажу тебе. Бесплатно. Хэ Сюань почти говорит ему не беспокоиться. Его бог не желает его видеть, он ясно дал понять это раньше. — Да, да. Спасибо. Не смотри на меня, Хэ Сюань. Я не бог. Я никогда не был богом. Не смотри на меня, пожалуйста, не смотри. Не поклоняйся мне. Я приношу только несчастья. Забудь меня, оставь в стороне. Я умоляю тебя. Хэ Сюань не забывает. Не оставляет в стороне свое поклонение. Но он подождёт, пока его бог не оправится от ран, в которых не виноват. Подождёт, пока Ши Цинсюань не докажет себе и всему миру, что достоин называться Повелителем Ветров. Подождёт, пока истерзанная душа не найдет путь обратно на Небеса. У моря, у песка, сколько бы зим не обрушилось на берег, Хэ Сюань будет ждать.

·

·

Проходят годы, затем десятилетия, затем столетия, сначала быстро, потом медленно. А Хуа Чэн все так же остаётся Сань Ланом, игривым Богом Грома, кружащимся вокруг Наследного Принца. Хэ Сюань никогда бы не подумал что этому импульсивному сопляку удастся так долго оставаться в роли бога. Делить еду, выполнять задания и смеяться вместе со своими врагами, ни разу не разозлившись на публике. Это было...странно. Очень терпеливо с его стороны. Очень мудро. Но он, конечно, не проявлял такой сдержанности по отношению к Хэ Сюаню. — Опять? — Хэ Сюань вздыхает, обводя взглядом катастрофу, которую Хуа Чэн устроил в тренировочной комнате. — Я надеюсь, что ты сможешь расплатиться за беспорядок, паршивец. — Да. Конечно, я смогу, — усмехается Хуа Чэн. Он раздражённо пинает остатки стены Хэ Сюаня, заставляя камень и дерево летать. Бесстыдный вредитель. — Это у тебя задница на мели, старик. Прежде чем Хэ Сюань успевает поставить нахлебника на место, вспыхивает серебристо-красный отблеск молнии. Он скользит в сторону, уклоняясь от траектории грома. Пол расползается трещинами в том месте, где Хэ Сюань стоял минуту назад. — Я добавлю это к твоему долгу. — Я могу построить тысячу домов, подобных твоей дерьмовой хижине, — отмечает Хуа Чэн, что, к сожалению, очень верно. Его процветающий игорный бизнес — неопровержимое доказательство популярности преступлений и грехов. — Не будь занудой, шисюн. Сразись со мной. Если они сразятся, по-настоящему сразятся, то его дом будет разрушен. Это уже случалось со многими местами раньше и ни одно из них так окончательно и не восстановилось после битвы двух Бедствий. Хуа Чэну, может, и наплевать, но Хэ Сюань эмоционально привязан к своей дерьмовой хижине, спасибо. — Нет. Найди себе другую игрушку, — Хэ Сюань зевает, к явному раздражению Хуа Чэна. — Например, твой Наследный принц. Как я слышал, вы двое очень близкие друзья. Провокационное выражение лица Хуа Чэна исчезает при упоминании его "заклятого врага". Напряжение в комнате, от зловеще танцующего в воздухе электричества, нарастает. В ответ на растущую агрессивность, вода рефлекторно собирается под ногами Хэ Сюаня. Так так так, смотрите-ка. Кто-то сегодня особенно чувствителен. — Он любит сражаться, верно? Часто спускается, чтобы разобраться с монстрами или устроить "дружеские тренировки" с другими богами, — размышляет Хэ Сюань. — Не то, чтобы я могу показать Его Высочеству свою настоящую силу, — рычит Хуа Чэн. — Прекрати тянуть время и нападай на меня. Хэ Сюань жестоко ухмыляется, не двигаясь ни на дюйм. — Надо же. Теперь "Его Высочество", да? Вы и правда стали так близки, Багровый Дождь. Тесная дружба между Наследным Принцем Сяньлэ и Повелителем Грома на протяжении десятилетий является давно известным фактом. История о том, как два бога объединились, чтобы победить монстра, атакующего Восток не имеет аналогий, а жители того региона нередко поклоняются им вместе. По слухам, Сань Лан самый близкий из названных братьев Наследного Принца. Если бы они только знали правду. Но, возможно, правда не так уж далека от романтичной истории. Возможно, Хуа Чэн всё-таки отклонился от своей цели, а его гнев был смягчен добротой принца, которого он так ненавидел. Либо Хуа Чэн — лучший шпион, чем Хэ Сюань представлял, либо он слишком глубоко погрузился в собственную игру. Хэ Сюань ловит себя на том, что надеется на последнее. Есть что-то слишком жестокое в том, чтобы намеренно подружиться с врагом, чтобы затем нанести удар в спину. Особенно, когда враг, о котором идёт речь, никогда не хотел причинить тебе боли. — Этот дурак даже подарил тебе один из своих драгоценных мечей, верно? — насмешливо говорит Хэ Сюань. — Ты собираешься заколоть его им же, когда, наконец, решишься отомстить? — Заткнись уже, — холодно требует Хуа Чэн, когда рой серебряных бабочек устремляется к Хэ Сюаню. — С каких пор ты такой болтливый, старик? Они рассыпаются, разбиваясь о поднявшуюся волну. Хэ Сюань хищно улыбается. — Ты действительно превзошел самого себя, Хуа Чэн. Как больно будет твоему гэгэ, когда он узнает, что его дорогой друг — это безжалостный Багровый Дождь, который сжигал его храмы. Как сокрушен будет его дух, когда он поймет, что все эти столетия дружбы были ложью. Любопытный звук жужжания становится громче, как только Хуа Чэн замирает. Крики тысяч насекомых, безумно роящихся под мертвой кожей, изо всех сил пытающихся сдержать рычание спящего негодования. Это треск, который издает кость, когда вот-вот сломается. Хэ Сюань обхватывает руками хрупкий скелет из заблуждений и злобы, который Хуа Чэн предварительно построил, и сгибает. — Или, может быть, у тебя на уме что-то другое? — Он продолжает размышлять вслух, — Путь совершенствования Его Высочества включает воздержание, верно? Насколько унизительным было бы падение, если бы он потерял свою...чистоту. Представь себе скандал и позор... Он никогда не оправится от такого удара. И не похоже, что лишать его девственности было бы тяжёлой задачей. Он выглядит достаточно соблазнительно, когда не болтает о своих глупых идеалах или мечах... Вот так ломается кость. Хуа Чэн, скривив рот в отвращении, бросается вперёд, крепко сжимая саблю. Хэ Сюань избегает его так же, как избегал многие атаки раньше: с плавностью, подобной воде и движением ног лёгким, как ветер, который он так страстно пытается поймать. Столетия назад, в море уносимый волнами, приливами и пеной, уплыл бесстрашный призрак. И однажды, заботливые воды выбросили его на берег в слишком теплые объятья залитого солнцем песка и слишком далёкого прикосновения ветра. Там призрак несколько дней беспорядочно бродил по краю, между морем и сушей, пока не решил построить дом для себя и храм для своего бога. Хэ Сюань годами отдавал себя этому месту. Оно пропитано его присутствием. Хэ Сюань знает каждый камень, каждое живое существо, каждую песчинку и порыв ветра. В первый раз, когда кровавый дождь пролился на остров, он почувствовал, как каждая капля боли и страдания утонула в воде и песке. Хуа Чэн — никем не любимое чудовище, ставшее диким существом, обиженным призраком, эгоистичным и разъяренным. Его безграничная ярость сотрясла основы дома Хэ Сюаня. Позже Хуа Чэн научился сдерживать себя. Гораздо позже узнал, что такое дружба, привязанность и, Хэ Сюань осмелится сказать, любовь. Хуа Чэн — это открытая рана, которую даже смерть не смогла прижечь. Злые пинки, ожесточенные удары и равнодушные взгляды — это методы лечения к которым он привык и которые больше не причиняют боли. Однако, этот глупый принц с нежной улыбкой, добрыми словами и мягкими руками, пробуждает в Хуа Чэне ту часть, о существовании которой он даже не подозревал. И этот сопляк, черт возьми, не может справиться с этим, как взрослый. — Прекрати лгать себе, Багровый Дождь. Это выглядит жалко. Ты знаешь, что твой принц невиновен в преступлении против тебя. И ты уже очень давно не хочешь причинять ему боли. — Осторожнее, шисюн, — огрызается Хуа Чэн хриплым и сломанным голосом, — А то я могу подумать, что тебе не все равно. Хэ Сюань смеётся — взрыв веселья резок и хрупок, как стеклянные осколки. — Не знаю. Я просто ненавижу лицемерие. А теперь если хочешь закатить истерику, проваливай и разрушай собственный дом. Я не могу тратить время на идиотов. Он уходит, а Хуа Чэн не следует за ним.

·

·

Когда Хуа Чэн снова появляется спустя несколько месяцев обиженного молчания, дождя нет. Вместо него падает снег, покрывая всё жирными зимними слезами: крышу, пляж, балконы, одежду, ресницы. — Привет, шисюн, — говорит он. Темные волосы усеяны белизной, — Ты слышал? Недостойный вор снова вознесся.