The abyss.

      Пуля прошла насквозь. Шум падающего громоздкого тела разбавляет ночную тишь Йокогамы. Мужчина подходит к мертвецу. Крадётся, словно кошка, чтобы изъять патрон и избежать возможного обвинения. Взгляд случайно цепляется за лицо покойника: взрослое, с грубыми чертами, шрамом под губой и испуганным взглядом. Повезло этому человеку — погиб сразу, почти без боли. Мужчина сел на корточки, пальцы в перчатках закрывают мертвые глаза.       Это далеко не первое убийство и точно не последнее. Никаких кошмаров, угрызений совести... Их нет, не было, не будет.       Чужие шаги разносились эхом по переулку. В другой ситуации сердце могло бы замереть от неожиданности, а дуло пистолета само бы на автомате направилось в грудь незваного «гостя». Но это не тот случай.       – Нехорошо, что ты сегодня такой настоящий. Людям больше нравится, когда ты притворяешься добродушным.       – Это было необходимостью.       – Для кого, Осаму-кун? – улыбнулся ночной собеседник.       В ином случае Дазай ответил бы, что это ради безопасности Агентства. Мог рассказать некоторую правду, что человек, который сейчас валяется у его ног застреленный, угрожал детективам раскрытием ужасных грязных секретов, но… Демон знал истину, которая звучит куда достовернее и отвратительнее заботы о благополучии чужой организации.       – Боже-боже, если не прекратишь так меня называть, то я не о том подумаю! – Дазай закатил глаза и поднялся на ноги. – Но не суть, – детектив снял первую перчатку, вторую поддел зубами и небрежно закинул в сумку. От улик всегда следует избавляться. – Ты здесь по делу, демон Фёдор? Может просто в гости, составишь мне компанию? А, предпочтёшь не отвечать. Ну не делай такое недовольное лицо! Ладно, мы всегда можем завалиться в мою комнату в общежитии, где рядом, вообще-то, живёт полно детективов. Ты же объявлен в национальный розыск, мамочки! Я снова влипаю в неприятности из-за плохих мальчиков. Куникида-кун будет просто в ярости! Как жаль, я почти был готов напиться с тобой и воткнуть себе нож в бедренную артерию. Некоторым вещам не—…       Да-да, просто валяй дурака, строй комедию! Притворяйся, даже когда демон напротив видит тебя изнутри! Он понимает, насколько ты отчаян и сломлен. Свой своего видит.       Свой своего не убивает.       – Флешка, – скучающим тоном бросил Достоевский, наигранно любопытно рассматривая бессмысленные граффити на кирпичных стенах переулка, как будто они интереснее всего на свете. И плевать, что на родине таких пруд пруди.       – Повтори?       – Флешка, которую ты украл у меня в нашу последнюю встречу.       Дазай отчётливо помнил, как они "случайно" встретились в парке, "незапланированно" сыграли шахматную партию, а потом детектив "непреднамеренно" скинул пальто Фёдора со стула и "по доброте душевной" с заботой отряхнул его, "по нелепому стечению обстоятельств" обыскав чужие карманы и взяв флешку. Что ж, с каждым бывает. Но разве дело только в какой-то флешке?       – Не знал, что ты такой корыстный, – вздохнул Дазай. Детектив облокотился на стену и закрыл телом фрагменты невероятно познавательных для Достоевского уличных художеств. Рука сама потянулась к странной пушистой шапке, но русский предостерегающе отстранился, недовольно глядя на свой раздражитель. – Шучу, конечно я знал, что ты ради своих целей даже любимой женщине способен вскрыть яремную вену.       – Не ёрничай, – Фёдор укоризненно покачал головой. – Флешка, и я отстану. Если же ты не—…       Договорить ему не дали. Угроза так и повисла в воздухе.       – Отлично, пошли! – русский опешил, когда Дазай нарушил его личное пространство и потащил из переулка по знакомой в самом неприятном смысле дороге. – Не удивишься, но в моей квартире совсем ничего не поменялось за это время. Ну, кроме тех случаев, когда Ацуши приносит цветы. Красивые, белые, приятно пахнут и заглушают спирт. Чудный ребёнок! Все эти попытки позаботиться милые, но–...       Осаму перестал замечать собеседника. Он как будто вёл монолог, который, на первый взгляд, не имеет никакой смысловой нагрузки.       Достоевский мог понять его состояние на данный момент. Хотелось одёрнуть себя, ведь какая ему разница на этого человека? В итоге Фёдор шёл рядом с детективом, кивая в нужные моменты. Дазай скорее не понимал людей. Он тоже привык видеть в них алчных созданий, которые глотки друг другу перегрызут ради собственной выгоды, но в то же время Осаму видел в них нечто большее. Они оба играли в человечность, раз за разом в зависимости от ситуации натягивая на себя новые маски. Даже сейчас, когда детектив с полуулыбкой что-то увлеченно рассказывает, активно жестикулируя и почти не затыкаясь, он надевает бесполезную против демона маску в попытках показать, что "всё под контролем, мне не нужна помощь".       А что внутри?       О, тем, кто в подобном разбирается, достоверно известно, что у таких людей обычно внутри. Ничего! Ничего, приправленное обидой и горем. Пустота вместе с трагичным прошлым.       Но их "ничего" более пугающее. Место, где пересекается гнев, зависть, боль, гениальность, хаос. Это…       Бездна. *       Глоток. Ещё один.       Совсем безобразие. И одной бутылкой этого напитка разве можно опьянеть? Бред. Фёдор сморщился.       – Если ты знал, а это несомненно, – детектив крутил в руках темно-зелёную бутылку саке, без интереса изучая этикетку, – что по итогу встречи окажешься здесь, со мной, то зачем ты пришёл в тот переулок? Зачем всё подстроил и заставил меня снова это сделать? – последний вопрос прозвучал чуть ли не укоризненно. Карие глаза следили за каждым жестом Достоевского.       Атмосфера темной полупустой квартиры успокаивала. На столике стояла лампа, выкрученная на минимум, по стенам ползли высокие тени. Это не было похоже на дом весёлого и жизнерадостного человека. Дело не только в интерьере, нет, сама обстановка могла бы нагнетать обычного человека. Достоевский видел в этой квартире что-то настоящее от Дазая. Если бы кто-то спросил владельца о причине такой пустоты в доме, тот бы ответил: "А, времени не хватает обустроиться, этим же можно заняться позже", – нет. Он просто не хочет.       Этот дом не был похож на дом в обычном своем понятии.       – Ответь, Осаму, – встречный вопрос в духе Фёдора. Русский поднял голову. Два взгляда пересеклись: один пронзающий, недовольный, другой слегка насмешливый, холодный, – если ты прекрасно понимал, что мог решить всё мирным способом, не убивая невинного человека, – подчеркнул Достоевский, подняв указательный палец, – то почему ты всё равно спустил курок?       – Потому что иначе его убил бы ты, – просто ответил Осаму, – и отнюдь не так милосердно, как это сделал я.       – Вот как, – Фёдор отпил с горла бутылки. Его очередь отвечать. Два простых вопроса, но ответить Достоевский предпочтёт лишь на один. Его ответ не будет ни для кого новым. – Я снова хотел удостовериться в кое-чём, что ничего не поменялось. Всё-таки ты куда милосерднее к людям. К таким глупым… Осаму, что ты в них нашёл-то? – риторический вопрос. Достоевский знает, что в людях видит Дазай, но не понимает этого.       Ещё один глоток. Какой-никакой алкоголь давал иллюзию тепла, когда пальто и причудливая шапка-ушанка были оставлены в прихожей.       – А первый вопрос? – Осаму придвинулся ближе. Хищная улыбка не предвещала ничего хорошего. – Давай проясним, что не отвечать нельзя, а то слишком хорошо устроился.       Это провокация. Русский придумал бы ответ в другое время, в другом месте, хотя бы не тогда, когда разум всё-таки на какую-то долю затуманен от бутылки саке.       Только из-за нахлынувшей усталости Достоевский пропустил тот момент, когда оказался прижат спиной к дивану, а чужие перебинтованное руки преграждали любой путь к отступлению. Каверзная ситуация.       – Уберись, – громкий шёпот, не терпящий возражений. Но сам факт того, что демон напуган, уже вызывал необычайный восторг.       Боязнь замкнутых пространств? Как мило! Неприязнь к физическому контакту? Вообще отлично, попробуем всё!       Дазай склонился совсем близко к чужому лицу, с упоением слушая ускорившийся пульс рядом. Детектив выдохнул на ухо тихим шёпотом:       – Ты в моём доме, Достоевский, – не без удовольствия Осаму отметил смущение на лице русского. – Почему нельзя просто признать, что тебе нравится находиться со мной без веской причины?       Алкоголь. Всему виною алкоголь.       Достоевский замер, когда дыхание совсем близко защекотало лицо. Влажные тёплые губы скользнули возле рта Фёдора, затем по щеке, оставив языком мокрый след, прежде чем Достоевский смог увернуться от чужой ласки. Сердце грозилось разнести к чертям рёбра и вылезти наружу. Душило. Дазай всё ещё нависал над ним, улыбался, рассматривая своего врага в таком необычном положении.       – Я всё ещё мужчина, Дазай, – это было сказано настолько серьёзно, что становилось ещё забавнее. Осаму тихо смеялся, не отпуская Достоевского из хватки.       – Да? Я не заметил сначала. Ты правда так избегаешь любого проявления нежности, любви? О, так ты боишься, Фёдор Достоевский! – это было злорадство и вызов. Вопрос, ответ на который будет неправильным в любом случае.       Испытание, которое Достоевский завалил с самого начала.       Дазай слегка вздрогнул, почувствовав холодок на коже. Пробежали нежеланные мурашки. Руки Фёдора обвивали шею. Он уже решил, но всё равно сомневался.       – Уже передумал? – насмешливый шёпот граничил с интимным.       Достоевский накрыл чужие губы собственными. Длинные пальцы запутались в каштановых волосах. Сиреневые глаза следили за удивлёнными карими.       «Доволен?» – одним прищуренным взглядом спрашивал Фёдор.       «Да», – молча отвечал детектив, улыбаясь в поцелуй.       Дазай пытался перенять инициативу, выдавить из этой ситуации максимум. Он вдавливал русского в диван, оглаживая через рубашку худое тело напротив. Касался лопаток, выпирающих рёбер, старался делать это с некоторой нежностью, словно приручал дикого зверя.       Фёдор царапал его шею, больно дёргал за вьющиеся волосы, но позволял Осаму все эти лишние движения, изредка прогибаясь под перебинтованными руками. Достоевский не ощущал себя ни победителем, ни проигравшим. Этот поцелуй имел привкус металла. Фёдор терзал чужие губы, наслаждался сдавленными болезненными стонами, вылизывал каждый оставленный укус.       Достоевский отстранился, тяжело дыша. Не совсем так он хотел провести этот вечер. Рубашка прилипала к спине от пота, взмокшие волосы небрежно спадали на лицо.       – Любуешься? – насмешливо шепнул Фёдор.       – А как же? – с улыбкой довольного кота подтвердил Дазай, откровенно наслаждаясь видом своего врага с опухшими губами и остатками крови в уголке рта. Чем-то он напоминал вампира.       Осаму устроил голову на чужих коленях, ноги закинул на подлокотник. Для идеала не хватало каких-нибудь нежных поглаживаний, но не хотелось испытывать удачу, он и так за эту ночь получил многое.       И потерял украденную флешку. Ох, где же она? Недавно лежала в кармане, а теперь её нет! Ладно, вывалилась где-то.       – Мои мечты стремятся вдаль, где слышны вопли и рыданья, – незнакомый язык казался грубым и жёстким, но Достоевский говорил на нём так мелодично, тягуче.       Дазай понял, что это был русский. Осаму слушал красивые рифмованные строки, пытался понять смысл незнакомых и чужих слов. Может он не понимал значения, но это не мешало наслаждаться чем-то прекрасным. Достоевский повышал и понижал голос, вводил в какой-то транс. Возможно, этот стих был о природе, счастье, а может и вовсе лишён смысла — всё равно. Дазай любил просто слушать Фёдора. Что угодно, лишь бы не прекращал.       Достоевскому нравилось, как внимательно его слушают, не перебивают. Он делился своей культурой. Во время рассказа у него была уйма возможностей убить Дазая, избавиться от врага, но вместо этого он лишь кончиками пальцев оглаживал чужой овал лица и продолжал читать о яркой осени, любви, дружбе, предательстве — о своей Родине.       Он продекламировал последний стих, проваливаясь вслед за Осаму в беспокойные сны, в бездну.