Заживо

Серия разномастных выстрелов за стенами, под окнами, у лестницы и позади — ушам дарит секундную глухоту, а рукам багровые брызги до локтей, следы по щеке. Шура оттирает на ходу кровь с лица. Он несётся по коридору, весело раскручивая ножи в ладонях, несётся по битому стеклу и людским жизням. Слышит, как дребезжат окна вдали и пол заходится в тряске — Макс взрывчаткой развлекается, устраивает фейерверк человеческих конечностей. Пробегая лестницу, успевает через падающий труп перескочить и дружелюбно рукой махнуть напарнику Славе. Тот вздыхает с задора Шуры и возвращается к перестрелке этажом выше. Реальность недействительна. Пиксельная игра девяностых с кислотными цветами режет глаз взаправду, вместо озвучки отсутствие мыслей и гул крови в жилах. Кипящая, призывающая к действию, рвущая голову — топит мозги, варит на высоких градусах. Пульс барабаном в оркестре трясется, Шуре по душе эта симфония. Нож как продолжение ладони, знакомый ближе родных пальцев — душить интересно, но резать практичнее. Подлететь неслышным шагом к спине, стёкла под подошвой не трещат, и всадить меж лопаток блестящее лезвие. Один падает — остаётся десять. Волков в окружении противников кивает Шуре и укладывает двоих. Восемь. Саша кидается вперёд одновременно с Олегом и начинается обратный отсчёт. Игра проста, пока не возвращаешься к реальности. В наёмники адекватных не берут, а Шуре кажется, что он словил лишней нормальности. Глушить приходится. — Хорошо поработал, как обычно чокнутый был,— Макс оттирает кровь с ладоней и ловит бутылку воды. Шуре нравится, как это звучит, он довольно улыбается, пока не колется о волчий взгляд. Олег к дверному косяку прислоняется, на Шуру молча смотрит и что-то неприятное, убийственное в его взгляде читается. Становится не по себе. Неприятный городок оказал приют в виде полузаброшенного дома на самой окраине. Наличие крыши, холодной воды и худо работающей электроплиты с двумя конфорками — что ещё для счастья надо наёмникам? — Долго нам здесь торчать? — Шурик качается на табурете, на Вадика косится. Его рожа Шуре никогда не нравилась. Рожа эта грызет зубочистку и хмыкает. — А почём знать? Пока начальству нас гонять не надоест,— зубочистка перекатывается от левого уголка губ к правому. Вадим от плиты отвлекается, провод чинит в ней, и смотрит с такой насмешкой, что блевать тянет,— а что, щенок наш по домашней юбке тоскует? — Иди нахуй,— Шура щедрится на закатывание глаз, а потом оказывается, что реально тошнота подкатывает, и причина уже не драконье ехидство. Из коридора Волков появляется, Шура видит, что ему говорят что-то, но слышать — уж извините, не сейчас. Сейчас из комнаты выносится, игнорируя раздраженный оклик, и заваливается в паршивый туалет наизнанку выворачиваться. Желудок на клочья распадается и куски обрывками железа сквозь глотку наружу толкает. Пальцы в русые патлы зарываются, тянут больно у корней. Болью одной другую унять пытается. Глохнет от сердцебиения под самым подбородком. Спиной к стене жмётся, впитывает кожей бетонный холод. — Что за дрянь глотаешь? — Олег заговаривает так, словно изначально был здесь, был рядом всегда, когда Шура блевал, когда людей резал впервые, и когда заглатывал таблетки с любопытным предвкушением. Шурик знает, что Олег только что подошёл, но убедить себя в этом не может. Шура не заметил его до подачи голоса, не увидел стоящего рядом громадного мужика. Принятие судорогой по позвонку из горла проваливается в унитаз. — Блять, грёбаный отходняк, — хрипит Шура, вытягивает ноги перед собой. — Что ты жрёшь? — у Олега тяжёлые ботинки, всем весом на колено наступает, вдавливает в холодный пол. Зашипев, Шура криво, нелепо задёргался, высвобождая ногу. Блядски больно, ещё чуть больше силы и кость под подошвой треснет. — Без понятия, что это за дичь! Олег, хватит, блять! Нога пропадает. Шура припадает спиной к стене, откидывает волосы со лба и думает в синий покраситься, домой вернувшись. — Без понятия? — Олег возле раковины, гремит чем-то, что напоминает таз, Шура различить со своего места не может, но слышит стук воды о жестяное дно. Изнутри скользит опасение, что пора бояться. Управление эмоциями скрылось под непонятными рычагами и разбираться в них некогда. Остаётся только пожать плечами. — Макс дал. Он по наркоте шарит же. Сказал, не сдохну, эффект желанный будет, прям конфетка. А что блять так разьебет потом, так промолчал. Пизда ему. — Пизда тебе. Шура не сразу улавливает смысл сказанного и поздно дёргается от зажатых пальцев в волосах. Олег тянет резко, сильно, чуть ли клочья на дерет и впечатывает в стену головой. Глухой стук трещит в ушах. Второй. Перед глазами темнеет. Полотно черноты мелькает рябью, колет глаза. Третий. Что-то липкое и тёплое стекает по лицу. Стекающим оказывается кровь из разбитой брови. Тьма рассеивается, демонстрируя Волкова. Он снова тянет, но отдаляя от стены, ближе к себе. — Нахера жрёшь эту хрень? — Олег рычит в самое ухо, его как из-под толщи воды слышно. Отвечать нечего. Язык к нёбу прилип. Нахера? Шура сам ответ ищет, ему бы кто подсказал. Причин ровно тысяча и ноль. Точку в тишине ставит тазик. Его Олег ближе к Шурику ногой подталкивает, ледяная вода плещется через край. По велению чужой руки лицо оказывается в воде, к самому дну прижатое. Шура дёргается, захлёбывается, лёгкие режет водой. В ебучем состоянии отходняка против Волкова шансов нет. — Отвечать будешь? Олег вытягивает наверх, наблюдает, как Саша ртом воздух хватает, чуть в тазике не захлебнувшись. Нелепая смерть, но лучше, чем скорчившись от какой-то дряни. Подобного Волков успел наглядеться. Родители, чьих детей забирали стены "Радуги", и сами подростки. К хорошему финалу мало кто пришёл. Конец ребят ждал одинаковый. Шелест чёрных мешков вокруг тел, найденных между гаражей. Олег вжимает голову обратно в воду, у него от гнева вены вздулись, в висках на злобе кровь бурлила. — Волк! Блять! Пусти! Всё, не буду, покончу нахрен! — Шура успевает схватиться за тазик и удержать давление на затылок. Холодные капли забегали под майку, ползли неприятно по спине. — С чем покончишь? — Олег отпускает, волосы приглаживает, настолько ласково, что самое время разрыдаться. Шура сдерживается. — Наркоту жрать. Всё, последний раз это. — Молодец. Если увижу, что ты опять под колёсами, обойму в висок спущу. Шура смеётся слабо, расслабляется постепенно, но Олег за ворот майки его хватает и подбородок дёргает повыше, чтоб глаза видеть. — Понял? Олег серьёзен. Шуре теперь не до смеха. Кивок. На проверку Шура поднимается — вроде отпустило немного. Реальность ощущается настоящей, ноги держат и блевать уже не тянет. Стягивает прилипшую к коже мокрую майку, отжимает её. Недалеко от нарастающей лужи присаживается Волков. Закуривает. Майку Шура кидает в раковину и садится к плечу Олега. — Макс за наркоту также получает? — Шура перехватывает сигарету и вдыхает в ослабшие лёгкие побольше дыма. — Нет. — Почему? — До него мне нет дела. — А до меня? Молчит, забирает сигарету обратно. — Олег? Олег наклоняется вперёд и касается своим лбом чужого, мокрого и горячего. Глаза в глаза, ни движения в сторону. — Если загнётся Максим, то я просто потеряю отличного наёмника, не больше. С тобой иначе. Тебя терять не хочется. Олег замолкает. Не может даже представить, что будет тогда. — Просто пообещай мне, ладно? Шура опять кивает. Он удивлён, тронут, и что-то ещё. Хреново. Пытался наркотой чувства глушить, а Волков порождает их вдвое больше. Сидит тут, такой нереальный, ставит всё у Шуры под сомнение и вверх дном переворачивает. — А наркоте ведь замена нужна,— Шурик отрывает взгляд от губ Олега на глаза его. — К чему ты это? — Олег хмурится, не понимает. — Да есть у меня ещё одна зависимость. От неё труднее избавиться будет,— Шура ладонями скользит по шее Волкова, гладит его щёки, изучает пальцами лицо. Боится, что руки отгрызут за недозволенное. Олег веки опускает, псом поддаётся к ладоням. — Дозы положенной нормой получать будешь. Шура слабо улыбается. Зависимость от Олега страшнее наркотиков.