Привет, Дин

Сэм так устал. Устал просыпаться на мокрой от слёз подушке, устал таскать в груди тяжёлый, ноющий ком боли. Сэм читает в интернете, что срок переживаний от потери близкого человека можно рассчитать по формуле: количество лет отношений разделить на два. Если даже поверить этой дурацкой формуле, выведенной непонятно как и кем, ему предстоит еще девятнадцать лет жизни в таком режиме. Нехитрая арифметика. Когда Сэма, возможно, наконец отпустит, ему будет пятьдесят семь. Только вот этот расчёт не учитывает, что Дин — это Дин. Не просто, блин, «близкий человек». Это Дин. И надо бы внести корректировку в эту чёртову формулу. Сэм считает: тридцать восемь умножить на два. Получается семьдесят шесть. Да он сдохнет скорее, чем дождётся этого пресловутого «пережить горе». Может, со временем он просто привыкнет с этим жить. Как люди смиряются с болезнями, к примеру, или когда теряют конечности и мучаются от фантомных болей. Вот это очень похоже, кстати. Сэм оторвал от себя Дина с мясом, и теперь там, где раньше был брат, болит. Сильно. Сэм думает, что, был бы Гавриил жив, он бы нашёл и убил его. Это из-за него в Сэме что-то сломалось. Тот бесконечный день, когда Дин умирал у него на глазах снова и снова, надломил нечто в душе. И оно так и не заросло. Жестокий урок от пернатого ублюдка смог вбить калёным железом в мозг: умирая — умирай. Каждый раз, когда кто-то из них снова обманывал смерть, для мира это означало очередной виток ужаса. Глубокая трещина в душе ширилась. Сэм окончательно сдался. Он смог позволить Дину умереть, но как теперь позволить себе жить? Окей, Гугл, как пережить смерть человека, который был тебе всем: отцом, братом, учителем, напарником, другом? Любовью всей твоей паршивой жизни, наконец. Терапия? Антидепрессанты? Алкоголь? Женщины? Вот Сэм точно знает, что Дин бы выбрал алкоголь и женщин. Он пробует этот рецепт, но, едва кончив, слезает с томной красотки, бежит в туалет и блюёт. Весь выпитый виски вылетает из глотки, будто Сэм — ракета на старте. Чак, сделай, чтобы отпустило. Пожалуйста. Да, он молится. Иногда зло, иногда отчаянно. Но всегда — безрезультатно. Он чинит Детку. В ней опять что-то сломалось, в ней постоянно что-то ломается, ведь Сэм — не Дин, у того руки были золотые, и сердце, да он весь был золотой. Детке тоже его не хватает, это точно. Вот брат бы взялся за дело всерьёз. Да. И Сэм представляет. Как Дин бы подошёл к открытому капоту, встал бы рядом с ним. Закатал бы рукава рубашки до самых предплечий, чтобы не мешали. А потом хитро улыбнулся и отступил бы на шаг, наклонился и выудил из их старенького походного холодильника пиво. Сэм почти слышал звук, с которым крышка слетела бы с горлышка. Дин отсалютовал бы брату и заявил: «Давай сам, а я посмотрю». Сэм и правда делает все сам, а Дин смотрит. Ворчит, конечно, он страшно. «Совсем запустил её. Это что, ржавчина? И чего ты ждёшь, что совсем зацветет? Покрасить, срочно. Понял, Сэм?». Он кивает. Понял, понял. «Свечи надо почистить. И ремень заменить. Видишь, тут маленькая трещина, прямо вдоль? Вот лопнет прямо в дороге, и встанешь в глуши. Как помнишь, тогда, в Алабаме?». Сэм помнит. Он снова кивает и улыбается. Его руки уже перемазаны в пыли и масле, а в затылок безбожно жарит солнце. Наверное, сгорит к чертям собачьим, будет болеть потом. Но ему вообще пофигу, вот серьёзно. Сэм впервые чувствует, как узел в груди немного ослаб.

***

Каждое утро начинается с того, что Сэм открывает глаза и говорит: «Привет, Дин». Иногда брат ему отвечает. Часто просто фыркает. А сегодня вот сказал, что Сэм — самый фриканутый фрик, которому оказалось мало всякой дичи на их работе, так надо было ещё и выдумать себе призрак брата. «Ты же сам сжёг тело», — напоминает ему Дин и качает головой. — «Черт, Сэмми. Это стрёмно даже для тебя». — Отстань, а? — вяло огрызается Сэм, пока чистит зубы. Он, конечно, не хочет, чтобы брат отстал. Но это не надо объяснять, тот и так всё знает. Дин стоит у двери, привалившись к косяку плечом, и насмешливо смотрит на него. Когда по подбородку Сэма начинает течь мятная пена, он закатывает глаза. — У нас есть дело. Странная смерть девушки в Новом Орлеане. «Никаких дел, Сэм. Ты же завязал», — Дин поджимает губы и приподнимает брови. Он сегодня такой красивый. Сэм смотрит в его зелёные, такие яркие в свете люминесцентной лампы глаза, оглядывает недельную щетину, рельефные мышцы, обтянутые тонким застиранным хлопком футболки из секонд-хенда, длинные пальцы с вечными заусенцами у ногтей — сколько раз он ловил Дина, а тот брыкался и возмущался, но потом всё-таки терпел, позволял убрать их кусачками. Кажется, что можно протянуть руку и коснуться колючей щеки или мягких губ. Конечно, нельзя. Сэм неоднократно пробовал и убеждался — брата здесь нет. — Боже, Дин. Мне так тебя не хватает, — бормочет Сэм. По щекам текут слёзы, и он зло вытирает их рукавом. Пуговица царапает кожу. «Мне тоже, Сэм. Мне тоже. Но всему своё время», — Дин прав, Дин, блин, всегда оказывается прав. — «Ну, что ты раскис, как девчонка? Эй, Саманта! Ну-ка соберись, хватит сопли на кулак мотать». Сэм смеётся. Прямо сквозь слёзы. Дин в ответ тоже улыбается. Он всё-таки едет в Новый Орлеан. И там подставляется. Обычный оборотень, ничего особенного, и Сэм очень надеется на него. Ну, давай. Давай же. Но эта зараза подводит его, в последний момент промахивается, так тупо, что даже не верится. Сэм скрипит зубами, когда добивает его, и ему действительно жаль. Словно его хранит какая-то сила, чистая или нечистая, один хрен, она Сэму не сдалась. Дин сидит напротив, сложив руки на груди. Взгляд у него тяжёлый. О, Сэм знает, сейчас будет разговор. Он закидывает в рот картошку, не забыв обмакнуть в соус. Отхлёбывает кофе. «И что это, чёрт возьми, было? А, Сэм? Ты что, помереть собрался?» — Угу, — соглашается он. В кафешке пустовато, час ранний. В колонках лепечет Джастин Бибер, так что невнятное бормотание единственного оставшегося в живых Винчестера вряд ли кого-то насторожит. «Ну вот уж нет. Ты должен жить». — Кому должен-то? Тебе, что ли? — Сэм фыркает и давится кофе. Надсадно кашляет, потом добавляет. — Сам-то на себя посмотри. Умник. «Не смей, слышишь? Ещё не время, Сэм». — Ну а когда, когда? — он почти кричит, и официантка беспокойно выглядывает из-за кассы. — Вам не принесли заказ, сэр? — Принесли, извините, — Сэм показывает ей телефон и показательно прижимает его к уху. «Очень ловко», — хмыкает брат. — «Да ты просто гений. Вундеркинд, ё-моё». — Ну хватит, — цедит Сэм, подхватывает кофе и идёт на выход. — Давай не здесь, хорошо?

***

Дин уговаривает, Дин увещевает. Дин очень, очень старается. Сэм, впрочем, тоже. Один Чак знает, как ему тяжело не заржать в ответ на шутки брата, или не ответить на очередные колкости, когда вокруг чужие люди. Чужие люди — так он их назвал, да? Забавно, что за столько лет собственные жена и сын так и остались для Сэма чужими. Они ведь не знают его на самом деле. Ни про охоту, ни про Дина. Это же очевидно: чтобы узнать Сэма Винчестера, надо сперва узнать Дина. Так всегда было. Но вот проблема, там, где был раньше брат, пульсирует комок фантомной боли. И то, что Сэм навыдумывал себе, помогает лишь отчасти. Когда врач говорит ему: «Это рак», жена плачет, а Сэм думает, ну слава Чаку. Наконец-то. Терминальная стадия, бла-бла-бла, метастазы, ничего нельзя сделать. Он старается не показывать облегчения — не поймут же. Дин бы понял, но его нет. Его нет, его нет. Это крутится в голове каждый день, каждый час. Сэм иногда думает, что это похоже на помешательство. «Не похоже, а именно оно и есть», — заявляет Дин и вздыхает. — «Какой ты всё-таки бестолковый, Сэмми. Не понимаю, как вообще дожил до этих лет без меня». — Я и сам не понимаю, — шепчет Сэм.

***

Аппарат противно пикает. Это бесило бы, наверное, но ему вводят морфин. Доктор обещал, что боли не будет, но на самом деле, Сэму хотелось бы её почувствовать. Чтобы точно не перепутать, чтобы знать: это не сон, это смерть, теперь уж точно. Ему снилось, что он умирает, сотню раз, наверное, и каждый раз он просыпался и с ужасом понимал — придётся жить опять. Снова продолжать. Но в этот раз всё немного иначе. Он и правда соскальзывает в сон, а кончики пальцев немеют. Голова очень тяжелая, веки сами собой закрываются. Краем уха он слышит, как прибор у изголовья сходит с ума и пищит, пищит, пока его сознание совсем не отрубается. И тогда Сэм видит свет, много золотого света, и в этом свете — Дин. Тоже золотой. Он бежит к нему, и ноги такие лёгкие, будто артрита никогда и не было. Дин обнимает его, и пахнет точно так же, как и всегда, дешёвым лосьоном после бритья, алкоголем и немного — потом. — Привет, Дин, — говорит Сэм, а потом начинает плакать, и плачет так горько, что ни одного слова больше произнесли не может. — Ну всё, всё, — гудит брат. Сэм вцепляется в него, словно утопающий. — Ты дома. Теперь ты дома. Дин целует его, и этот поцелуй соленый и мокрый от слез. Но это ничего. Это ничего.