Банька

Фёдор Басманов очень любил бани, точнее предаваться плотским утехам с мальчиками, ровесниками или чуть младше него, лет 15-16. Девушки его не интересовали, женился он так, для приличия, чтобы обзавестись наследниками, по принуждению отца. Однако, одним не очень прекрасным днём кто-то из опричников нашептал царю о Федькиных потехах. Иоанн обиды никакой не показал, только сказал, что дела любовные надобно исполнять в своё свободное время, да впредь проверять нужно любые собрания, а то черту одному известно, чего они там обговаривают, не измену ли, а то с некоторых станется. Конечно, монарх всецело доверял своему сердечному слуге и в постели и делах государственных. Причина надзора известна — любовников от Фёдора отпугнуть. А то ишь задумал, от самого Государя всея Руси нос воротить! Решил царь Федьку и наказать. Мстительный и ревнивый был Иоанн, всякое зло помнил и за него наказывал нежалеючи никого. Вот на субботу затопили царю баньку, куда был назначен носить питьё да угощение Басманов-младший. Знал Федька, что ожидает его неладное, боялся, но перечить не смел, потому, погрузив на поднос квас, медовуху, вино, компот, бутыль воды, да закусь, понёс на место расправы. — Здравствуй, Феденька, — ласково поприветствовал царь. — И тебе не хворать, государь Иван Васильевич, — преспокойно отозвался опричник, выставляя на стол принесённое. — Я разве тебе боле не люб? Не говоришь ты мне «солнце моё ясное», да с другими прелюбодействуешь. Ладно, хоть с девицами, а то… — Иоанн задумался. — Али нестояха берёт? Басманов даже обиделся, хотя девушек он и впрямь не любил. — И всё ты знаешь, царь, окромя того, что люб ты мне, да строг. А любовь — чувство вне понимания людского, да разве прикажешь не любить? — Брехню городишь, Федька, — отмахнулся государь. — Заместо того, чтобы глаголить лишнего, раздеться бы помог, да сам обнажиться успел. Басманов пробормотал что-то невнятное и явно ругательное, на что царь никак не ответил, а быть может и не услышал даже. Фёдор принялся расстегивать одежды на правителе и снимать сапоги. Не то, чтобы монах не мог раздеться сам, но это действо было приятно когда исполнялось другим. А вот нижнюю одежду Иоанн снимал сам, потому резко оттолкнул слугу, попытавшегося стащить штаны. — Эээ нет, ты сам раздевайся давай, Федька. Али ты забыл, кто здесь главнее? Всегда рад напомнить. Басманов-младший промолчал, закусив губу. Нарываться не хотелось. Он торопливо, но в то же время аккуратно разделся и теперь стоял полностью голый посреди предбанника, чувствуя на себе пристальный взгляд. Иоанн нарочно долго выжидал, чтобы помучить своего непокорного слугу. — Проходи внутрь, — скомандовал царь. Он не умел иначе. Что на службе, что в постели были одни приказы, за редким исключением прошения советов от ума молодого и светлого. Федор вошёл. В лицо ударил горячий воздух. Эта баня станет его персональным адом, где главный дьявол, обличённый в святого, будет жарить его вечно. — Что встал на пороге? — послышался грозный окрик. — Проходи, будешь расплачиваться за все грехи содеянные, — нынешнее настроение царя вполне соответствовало прозвищу, которое он получит позже. — Банька очищает не только тело, но и душу. — Прости, царь-батюшка, — поклонился юноша. — Мне лечь на лавку? — Ты задолжал мне одно удовольствие. Для начала поработаешь ротиком. Твой язык создан не только для болтовни, так ведь, Федя? — монарх сжал щеки своего слуги и, посмотрев его испуганные васильковые глаза, но ни на сегунду не разжалобившись, грубо оттолкнул его на пол. Опричник не устоял (скорее даже по причине того, что Иоанн получил бы невероятное удовольствие, лицезрея свою силу и власть), а край лавки неудачно оказался под затылком. — Давай, голову себе ещё расшиби, неблагодарный мальчишка. Ты выходец из заурядного рода попал ко мне на службу в 14 лет. Федя, ещё никому так не везло, и ты должен быть глуп, чтобы испоганить себе жизнь. Голова раскалывалась, и голос царя, отчитывающего любовника, врезался в воспалённое от жара, боли и страха сознание. В полубреду Федька встал и подошёл к цели и опустился на колени. Конечно, можно было и подползти на коленях, но так унижаться было ещё рано, хватит с него и бабьего кокошника с юбкой. Многие девицы и юноши сочли бы возможность обласкать причинное место царя даром божием, ведь за этим стояла близость и покровительство самого влиятельного человека во всей Руси. Но всё было не так просто… Как только Федя коснулся языком до эрегированного органа, то почувствовал, как рука, схватив клок волос, вжимая голову в пах. Федя вплотную уперся лицом в чёрную копну волос и принял член целиком. Минуты три царь остервенело долбился в рот своего самого близкого слуги, благо, Феденька для него был так очарователен, что и мучить сильно не хотелось. Вытащив половой орган из глотки, удовлетворенный, но не до конца, монарх излил семя прямо на волосы юноши. — Теперь тебя надобно отмыть, — усмехнулся Иоанн, зная, что этот вечер будет свободен от политики и дел государства и принадлежать только ему. Разве что Федя тоже может получать удовольствие, если захочет. Пущай учится любить то развлечение, какое имеется, а не какое вздумается. Отрок смахнул с лица капли белесой жидкости, что попали туда с волос. Руку обтёр о бедро — всё равно сейчас его до скрипа начистят, ведь любые мучения подданных были всласть государю. На голову опять полилась жидкость, но на этот раз это была вода. Федя сел по турецки поближе к тазам и бочонкам с водой и приготовился к пытке. Ещё ковш воды — и кусок мыла вцепился в волоса, а сзади прижималось тело царя. Его руки отнюдь не нежно массировали голову. Юноша разжмурился, чтобы пена, стекающая на лицо, не разъедала глаза. Тем временем монарх продолжал тянуть и дёргать волосы в разные стороны. Ему доставляло это действо невероятное удовольствие, потому что он был без ума от этих волос. Длина была не женская, но и прическа — не мужская. Спустя несколько минут Иван наигрался и окатил почему-то холодной водой своего любовника. — Я так и захворать могу, — пожаловался парень. — Тогда полезай на полку, парить буду, после бани здоровее становятся только. — Ой, перегреешься ты, Иван Васильевич, не дай бог, сердце схватит. Не в твоём возрасте себя мучить. — А ну живо, полезай, а то листья оборву и получишь у меня таким веничком, — Грозный хотел было ударить посохом о пол, но данной вещи под рукой не оказалось. — Удумал, учить меня. Если бы Федя не знал характер царя, то, наверное, припал к ногам бы и начал просить о прощении, но сейчас аккуратно поцеловал Ивана в щеку и сказал, чуть приобнимая и смеясь: — Ох, и дурак ты, царь, такой дурак старый. Не полезу, выйди, остыть, а то сердце остановится, ей богу. Иван испепеляющим взглядом пронзил своего любовника и хотел было уже схватить за горло, но в голову на самом деле ударил жар. Царь уже был не так молод и постельные утехи заметно утомляли. Ни сказав ни слова, государь вышел в предбанник, чтобы охладиться. Федя, несмотря на то, что даже не успел разогреться, последовал за ним, чтобы у мучителя не возникало желание вернуться побыстрее. Басманов пристроился позади любовника, чуть приобнимая за талию и положив голову на плечо. Он часто так подсаживался, когда они оставались наедине. А целовал в шею и лицо, что он сейчас и делал, обтираясь своей щекой о колючую бороду. — Не подлизывайся раньше времени. — Я просто тебя люблю, — промурлыкал Федька на ушко. — Я тебя тоже. — Грозный поцеловал своего любовника в губы. — А теперь закончим наказание. Сам того не заметив, Басманов возбудился, хотя боль ему не очень нравилась. Зато если он будет послушным, то царь с ним будет ласков и мягок. И вот через мгновение Федор уже лежал на лавочке, подставляя свою округлую попку под данную щётку. Вещь была тяжёлая и пожалуй подходящая для порки лучше, чем для мытья. — Кххх, — прошипел юноша, когда гладкая поверхность щётки в двадцатый раз поцеловала раскрасневшиеся ягодицы. — Ой, ну я больше не буду. — Федька, Федька, я ведь только начал. Не приучен ты к порке. Будем приучать. Мало тебя батька твой порол? — Иван расставлял знаки препинания тяжёлыми шлепками. — Не надо, не надо, прости меня, прости, свет мой батюшка, — заканючил юноша. Однако царь и не думал прекращать. Так и продолжали кусачие удары сыпаться по всей поверхности попы, окрашивая кожу в ярко-красный, пока самому экзекутору не стало плохо. — Что сердце? — Басманов подхватил под руку любовника, чтобы вывести остудиться. — А я тебе говорил, не переусердствовать, но ты меня не слушаешь. Вот выпей. — Федя так увлекся ухаживанием за своим любимым, что даже забыл о саднящих от недавней порки ягодицах. А напорол царь в меру: полсотни точно было. — Ох, ты моим воспитателем заделался, — смеясь, отметил Иоанн. — Боюсь, мне придется спрашивать твоего разрешения, чтобы предаться разврату с моим любимым мальчиком только в своих покоях. Разрешаешь, Фёдор? И почему мы всегда начинаем развлечения с мысли, что я ненавижу его, а когда заканчиваем, я люблю этого человека больше своей свободы? — Я разрешаю, если пообещаешь мне, что будешь ласковым, — промурлыкал царю на ушко юноша. — Это мы ещё посмотрим. Я ещё не стар, чтобы списывать меня со счетов. Я тебя так поимею… — Грозный хотел бы добавить пошлостей, но заметив испуганные глаза своего опричника, решил быть мягче с ним: Федя ведь такой нежный и ранимый у него. (Правда монарх об этом очень часто забывает) — что тебе обязательно понравится, милый.