Экватор (нулевой Меридиан)

Мир по-прежнему черно-белый. Миллион оттенков серого. Каждая палитра — два цвета. Черный выжигал глаза. Белый сводил с ума, до безумства. И мешались, создавая невыносимый серый. И каждый раз — кисть в руки, новая палитра краски — мазками по когда-то голубому небу, зеленой траве и желтому, совсем не щадящему солнцу. И нет… и краски исчезли, и кисти — тоже. И снова серый, невыносимый холст — сплошное пятно. На палитре — черный и белый. Вокруг исчезающий мир… да и желания рисовать исчезло. Мир по-прежнему черно-белый. Ничего не слышно. Мир кричит, зовет, хрипя, до сорванного голоса. Но его не слышно. Мир сейчас — беззвучный, далекий. И синоним к нему — мерзкая, липкая, невыносимая тишина. И только изредка далекие вибрации, голоса незнакомых людей и звук собственного замедляющегося сердца — и будто за стеклом: толстым, прочным, непробиваемым. Сто слоев — и все толстенные. Мир по-прежнему черно-белый. Застрял. Остановился. И только сегодня. Не существует вчера, не существует завтра. Только сегодня. Сейчас. И сейчас — слишком больно, слишком пусто и одиноко. Застывший мир: черно-белый, за слоями прочного стекла, застрявший на месте, одинокий. Мир по-прежнему черно-белый. Воздух тяжеленный. Совсем другой, непривычный. И будто чего-то не хватает. Ощутимого. Не хватает — и вздохнуть полной грудью не получается. Не дышится. Не хочется дышать. И вдох-вдох, а на деле можно задохнуться. Потому что вдыхать — хочется, безумно, так сильно, но не получается. Будто душит кто-то. Пару лет душит, не перестает. И, кажется, не проснешься. Засыпаешь каждый раз с мыслью о том, что это «сегодня» было последним. И дыхание сбившееся, и сны, как реальность, черно-белые. Реальность и сон — даже разницы не видно, слились воедино. И только дышать по-прежнему трудно. Душат. Все еще душат, а в груди образовалась огромная дыра. Насквозь. Видно и торчащие, давно треснувшие кости, и пытающиеся набрать воздух легкие, и алая кровь брызжет, не перестает. Сердца, правда, нет. Вырвали. С душой. Да что там, и легкое одно прихватили, кажется. Дышать невозможно. Жить — невыносимо. Мир по-прежнему черно-белый. Будто насмехается, возомнив себя Богом. Открой Библию… «В начале Бог сотворил небо и землю…». В начале Бог сотворил шуточный Мир, наделив его болью и страданием. Пройти через созданный Им свет и тьму, день и ночь. Через боль. Через страдания. Зато жив. Покалечен, сломлен, отравлен ядом сожаления, но жив. Находишь в себе силы ходить. Но страдаешь, надеешься, беспрерывно любишь. И больно так от этого. Ходить больно — будто по осколкам, будто по тлеющим, ещё горячим углям. Идешь. Почему-то все дальше. И в одиночку. Но чувствуешь свое сердце в чужой руке. Он его сжимает, стискивает, будто хочет, чтобы разорвалось, словно граната. А потом, сжалившись, бережно перекладывает в другую, поглаживая кровоточащий орган. — Саске… Черно-белый мир на миг меняет краски, палитра наполняется разными цветами и в руке тяжелым грузом ощущается кисть. — Саске… И голоса людей громче. Треснуло непробиваемое, толстенное стекло. Все сто — треснули, посыпались. — Саске… «Сегодня» на миг переходит грань. Улавливается шевеление времени, переход за границу «завтра»… Возвращается обратно. И Мир, и голоса стихли, и краски исчезли. И Бог, что создал этот шуточный Мир, посмеялся, дав надежду. Мир по-прежнему черно-белый… В руках сжимает почти разряженный телефон. Не менял его лет пять точно. Бережно хранит, спасает от каждой царапины. Тупит жутко, зависает при входящих эсэмэс о погоде, но работает. Как и его владелец. Живет в однушке, питается, чем придется, на что хватит, работает, учится по вечерам. Скоро закончит. Через несколько «сегодня», точно. Живет. Зачем-то живет. Доживает последнее. Но ждет. Сидит после работы на старой ветхой лавочке. Думает, уставившись в одну точку. Замирает неподвижной статуей. Люди думают — плохо ему. Люди спрашивают, нужна ли помощь. Люди смотрят с сожалением. На болезненно бледную кожу, на уродскую белобрысую щетину, на покусанные губы и ладони в перчатках. Заглядывают в глаза… вопросы пропадают. Кто-то говорит, что нежилец, кто-то сочувственно протягивает сигарету. Пытаются понять. Ищут понимания. Но Наруто все равно на них. Ему и на себя-то все равно. Смотрит на серое небо, задрав голову. А потом в телефон. — В любое время, Наруто. Позвони. Если будет плохо — позвони. И я приеду. Я приеду. Только позвони.. — И ты. Наруто натянуто улыбается, вертя старенький телефон в руке. Не позвонил. Ни разу. Сколько «сегодня» прошло — не посмел. Не осмелился. Хотелось безумно. Ночью зубами рвал края подушки, стискивал одеяло между ног, беззвучно кричал в пустоту. И тысячи, тысячи раз проверял телефон. Хотелось. Снова услышать родной голос, обнять острые плечи, зарыться руками в колючие волосы, поцеловать в желанные губы. Как же хотелось. Приласкать, послушать ворчание, увидеть безумство в темных глазах. Безумство, окутавшее их обоих, собрав воедино. Наруто-Саске. Саске-Наруто. Не разорвать даже самым острым лезвием. Не уничтожить. Мир по-прежнему черно-белый… Наруто не позвонил. И не позвонит. Никогда. Серое небо давит. Белое солнце слепит уходящими лучами. Телефон в руке ощущается тяжелым грузом, руку не поднять. Дышать по-прежнему тяжело. Жить — невыносимо. — Саске… Наруто дотрагивается до губ кончиками огрубевших пальцев. Вкус произнесенного имени остается осадком на коже. И жжется. Сильно. Полыхает. — Саске… Мир по-прежнему черно-белый. Бессмысленный. В очередное «сегодня» — бессмысленный. Пустой. Неживой. Мир черно-белый. Мир опустел. Ураганом снесло. Остался только он и его сердце в чужих руках. Кажется, скоро биться перестанет. Наруто чувствует. Очередное «сегодня» дается с трудом. Сердце замедляется. Устало. Потеряло смысл. Наруто его понимает. Мир становится черным. Мрачным. Унылым. Душат инвалида. Видят же, сердца нет, дыра в груди. И от легких одни ошметки. Душат, несмотря на лужу в голубых глазах. Склизкую, грязную, разрастающуюся. Душат, несмотря на глухоту. Душат. Вдохнуть не дают. А сердце все в тех же любящих руках. Отдашь? Сердце отдашь? Жить без него сложно. Отдашь? Отдай. Пожалуйста. Пожалуйста, отдай. — Саске… Лето. Но холодно — руки дрожат. Пальцы ледяные, ноги мерзнут — даже шерстяные носки не греют. Теплый чай в сторонке — тоже. Вечная зима. Которое «сегодня» — зима, минус сорок. Ветер — пронизывающий до костей. Бьет оголенным проводом под напряжением. Лязгает, вьется вокруг замерзающих ног. Лето. Зима, минус сорок. Да и мир по-прежнему черно-белый… Люди смотрят странно, недоверчиво косятся, называют психом и помощи уже не предлагают. Куртка в предположительную жару вызывает недоумение. Шерстяные носки поверх застиранных спортивок — подавно. Но Наруто все равно. Ему холодно. Так холодно — будто запихнули на крайний север. И белое солнце совсем не греет. Мир по-прежнему черно-белый, Саске. Ком в горле застрял ещё на первом «сегодня». И никто больше не слышит… голоса нет, разучился говорить, дышать тяжело… имя твое — через осколки, через рвущуюся нежную кожу лезвием, через дыру в груди, заместо каждого вдоха, — легко. Наруто может его даже прокричать. Громко. Четко. И не изменяя себе — любя. Прокричит. Пусть потом задохнется. Пусть потом умрет. — Саске… — выходит шепотом. Слез больше нет. Разруха. Стерт мир. Реки осушены. Белое солнце слилось с серым небом. Давно забыта акварель… Почему-то снова так больно. Невыносимо. Дыра не зарастает уже которое «сегодня». Боль переросла в привычку. Существование теперь называется жизнью. Смысл утерян. Кожа — содрана. Сердце отдай, Саске. Пожалуйста. Перестань держать, перестань сжимать. Отпусти. Мир раскрась, перестань закрывать глаза кровавыми ладонями, верни тепло. Сердце отдай. Верни на место. Заделай дыру. Вернись. Вернись, Саске, пожалуйста. Сердце — на место. Наруто задыхается. Холодно. Зима, минус сорок. Жить — невыносимо. — Саске… Телефон зазвонил.