Вольто

От кожи пахнет грозой и духами, на фоне затхлого полного пылью воздуха — режущий по горлу контраст. Она смахивает с плеч капли воды, шагнув на ковровую дорожку и направляясь вглубь полнящегося соблазнами лабиринта. — Ах, Агата, — Амброз выплывает приложением к маске, склоняет голову и улыбается в протез. — Решила что-то найти в Архиве? — Я, можно сказать, уже нашла, — Кристи улыбается легко, почти беспечно, не видя смысла врать. — То, что я ищу, само придет ко мне в руки. — Вот как? — Бирс склоняет голову к плечу, выражает интерес. — И что же ты нашла? — О, это во истину занимательная находка, — она манит его за собой. — Только вот мне потребуется твоя помощь, старый друг. — Я всегда к твоим услугам, — он подает ей руку, как подобает джентльмену. — Тогда, слушай, — она понижает голос до заговорщического шепота, мудро используя то время, которое есть между ними и коваными воротами из потемневшей меди. *** В Архиве Часовой Башни собрана информация обо всех прошедших в мире событиях: полки ломятся от папок, тянутся к потолку до упора, журналы учета в каждой секции полнятся пожелтевшими от времени листами и ровными строками заполняющих таблицы букв. Кристи не думает, скольких людей пережило это место, скольких поглотило страстью к знаниям, завлекло шелестом страниц и не отпустило никогда. Прошлое — чертовски соблазнительное явление, по которому можно собрать из цепочки циклов картину будущего. Прошлое никуда не торопится, обещает покой и, когда ты падаешь в его удушающие объятия — перемалывает тебя ровными шагами стрелок. Будущее не прощает измен. — Ах, Агата, — увенчанное росписью вольто Амброза Бирса выплывает из-за поворота настолько внезапно, что ей приходится приложить немалое усилие, чтобы не выдать свой испуг. — Давно не видел вас здесь, как бы не со смерти архивариуса Миллера, — золото на черном матовом фарфоре кокетливо поблескивает с теплом свете ламп. — Ищите что-то конкретное? Агата отвечает ему с непозволительной задержкой в секунду: — Книга, — она улыбается, не видя смысла во лжи. — Меня интересует Книга, сэр Бирс. — А-а, — он кивает, поправляя на пальце съехавшее фамильное кольцо, доставшееся от отца. — Вижу, ситуация с мистером Фицджеральдом впечатлила вас? Кристи коротко взмахивает пышными ресницами. — Я ведь мать. Теперь. — Короткая улыбка. — Потерять дочь при таких страшных обстоятельствах я не пожелала бы и врагу. — Дети не должны платить за грехи своих отцов, — в светлых глазах Амброза мелькают злые искры. — Твое стремление достойно христианина. — Вы слишком хорошего мнения обо мне, сэр Бирс, — Кристи качает головой. — Я ведь не собираюсь вкладывать Книгу в руки Френсиса, только указать ему путь. — Дать направление заблудшей душе уже большое деяние в ее спасении, — он поворачивается к ней спиной, призывая идти за собой. — Пожалуй, я смогу даже помочь вам немного, — смотрит через плечо, — если не возражаете. — Никогда не отказываюсь от помощи, — Агата чуть склоняет голову в знак признательности. Они уходят с аллеи между первым и вторым сектором на закоулки четвертого и пятого. Там, где были собраны не дела государственной важности, а куда более насущные записи о всех тех, кто хоть немного выделился на полотне истории. Но Бирс неожиданно для Кристи не останавливается на перекрестке, устланным лазурным ковром, перед столом Архивариуса, а проходит дальше, к кованным воротам тех секторов, где начинаются сборы информации обо всех существовавших Эсперах. Кристи чувствует, как тяжелый, затхлый воздух Архива тревожно всколыхнулся, когда они подходят к бронзовым прутьям. В этом месте чаще всего терялись люди. Уходили в лабиринты истории и не возвращались никогда. — Ах, сэр Бирс, дама Агата, — зона Архива была разделена на десять секторов и, начиная с седьмого пройти туда могли лишь единицы, — желаете узнать тайны нашего неспокойного будущего? — если тебе позволят. — Да, дама Мэри, — они приветствуют ее кивком, и Амброз позволяет себе первым начать беседу, — не могли бы пропустить даму Агату в седьмой сектор? Мэри Эннинг касается полных губ, в своем простом клетчатом платье она казалось обычной женщиной среднего класса, а не тем человеком, что заслужил рыцарский титул и одну из самых почетных должностей в Часовой Башне. — А вы, — она смотрит на Агату неподвижным пустым взглядом, смягченный линзами круглых очков, — дама Агата, знаете конкретную цель своего визита? Кристи знает подводный камень, таящийся в этом вопросе: если ты не знаешь, зачем пришел, ты просто растворишься в информационном потоке. Или уйдешь, не пройдя и пары метров, подгоняемый распирающим грудь чувством иррационального страха. Подступающего все ближе и ближе безумия. Неопределенность — самое страшное состояние человека. Ведь тот, кто не знает, чего хочет от жизни, просто прожигает свое время зря. — Да, — Агата отстраняется от всколыхнувшегося сомнения. — Знаю. — Хорошо. — Архивариусу не важна цель визита. — Выход откроется, когда вы достигнете желаемого. И не важно, на самом деле, достигнешь ты ее или нет. Единственная цель мадам Мэри — предупредить о последствиях. Не больше и не меньше. Украшенные циферблатом из белой бронзы ворота дрогнули и открылись. Часовая стрелка замерла на семи часах и Кристи впервые задумалась, ступая по лазурному ковру, что цифр на часах — двенадцать. Официально Архивариусов, включая главного — одиннадцать. Ковер под ее ногами вдруг резко обрывается, словно бы кто-то просто стер его, как лишнюю деталь с рисунка, и вот под каблуками уже хищно клацает потерявший лоск обсидиан. Гомкий стук на спиной возвещает о том, что путь наружу теперь отрезан. Агате должно быть страшно, но пока она спокойна абсолютно. Лишь чуть подрагивают ухоженные пальцы. — Итак, «K», она останавливается сот, хранящих в себе карточки учета, которые в секторах вели как замену журналам. 1921 год… — вместо бумаги — плотный картон с растрепавшимися скругленными уголками, сота на год и букву. Полное имя, дата рождения и совсем свежая — смерти. Вместо названия способности широкий прочерк и скудное описание, не дающее никакой конкретики. Агата надеется, что переплетенная книга чужой жизни окажется более щедрой на информацию и, не выпуская свою единственную зацепку из рук, направляется в глубь сектора, а душный, затхлый воздух становится холоднее и гуще. Она уходит с единственного не заставленного до клаустрофобного припадка места и направляется в раскинувшийся впереди лабиринт. Стеллажи в нем не тянутся до самого потолка, позволяя раскинуть широкие крылья хрустальным люстрам с вкраплениями ярких драгоценных камней, что пускают цветные блики на красное дерево, путаются в волосах Кристи и прячутся в щелях между плитами. Переплетаются в полотно нити уходящих минут. Кристи цокает каблуками по чешуе обсидиана, и в бликах ей мерещатся взгляды тех, кто остался здесь навсегда. Жива ли та часть из них, что заблудились здесь незадолго до нее? Едва влачащие свое существование без воды и еды, или уже стали едиными духом с эти местом, оставив о себе лишь свернувшуюся в позу эмбриона оболочку? Она не знает. И не должна об этом даже думать. Клац-клац. Агата резко останавливается. Клац-клац-клац. Тишина. Кто-то тоже замер с задержкой в три шага. — Н… — она резко зажимает рот ладонью, не позволяя себе издать ни звука. «Здесь кто-то есть»! — бьется в ее голове страшная мысль. Шуршание. Будто кто-то повернулся на месте всем корпусом, шаркнув подошвой об пол, оглядываясь. Агата чувствует, как ее трясет, а дыхание начинает захлебываться, как внутренности вьюном сжимает паника. «Прекрати», — приказывает она себе, закусив щеку так, что рот наполняется тошнотворным вкусом крови. — «В этом». — Она касается рукоятки ножа, спрятанного под приталенным жилетом. — «Нет. Ничего. Страшного.» Снова шорох. Такой же, как от юбки ее платья, только с задержкой. Кристи срывается с места, направляется к цели почти что бегом, хотя цифры и буквы смазываются перед глазами, слепят красными искрами от рубинов, путают холодом сапфиров, сливаясь в одно разноцветное пятно. Кристи слышит сдвоенный звук своих шагов и хочет кричать от разрастающейся истерики. Клац-клац-клац-кла-клац-клац-клац-клац-клац-кла-клац-клац-клац-клац-кла-клац-клац-клац-клац-клац-кла-клац-клац-клац-клац-кла-клац-клац-клац-клац-клац-кла-клац-клац-клац-клац-кла-клац-клац-клац-клац-клац-кла-клац-клац КЛАЦ КЛАЦ КЛАЦКЛАЦклаЦкл — — ХВАТИТ! — она ничего не видит, она ничего не понимает, она глохнет от звука, сходит с ума от страха. — Кто здесь?! — Когда нож оказывается в руках, становится чуть легче. Клац-клац. Шорох. Уже громче. Будто неизвестного от Кристи отделяет всего-лишь стеллаж с историей давно ушедших жизней. Смех. Переливчатый, будто пение птицы. Ее смех. Кристи смеется. Нож падает из вспотевших ладоней, а ногти впиваются в тонкую кожу на скулах. Ей невыносимо это лицо. Цокот каблуков, шорох тяжелой юбки, приталенный жилет, заколка с изумрудом в волосах, запах дорогого английского табака и грозы. Настоящее желание не остановить. — Лживая, лживая, подделка, — вместо ножа на бедре покоится шпага, — скажи, зачем ты явилась за тем, что тебе не сдалось? — манера говорить, манера держаться, тянуть гласные — все другое. — Неужто деньги и власть для тебя оказались важнее жизни? Агата смеется, оставляя на щеках и подбородке наливающиеся кровью борозды. — Да. Меня соблазнили деньги и обещания счастливого, сказочного будущего. А, может, собственная гордыня. — В глазах стоящей над ней Агаты Кристи сверкают искры от хрустальных граней. — Прости меня, — фальшивка сгибается пополам. — Прости меня за обман… — накрывает ладонью нож. Молниеносное движение, взмах клинка, звон металла о камень и брызнувшая на темный пол кровь. — Нет-нет-нет, — Агата Кристи смотрит на ситуацию с высоты собственного статуса, улыбается мягко, почти дружелюбно, на всякий случай оттолкнув нож носком туфли. — Я пришла сюда за тобой, моя милая подделка, — и прокручивает лезвие в чужом предплечье, но так, чтобы не повредить сухожилия. — Ты мне о ч е н ь пригодишься, мистер, — снова едва заметное движение клинком, — мистер Кобо Абе-сан. — Ты не подаришь мне легкой смерти, не так ли? — чужое лицо уходит мгновенно, стоит только назвать настоящее имя. — О нет, я не желаю тебе смерти, — в глазах Агаты Кристи отражается прекрасный, мертвый свет. — Более того, я могу подарить тебе долгую и счастливую жизнь.