Всем и сразу

Я люблю Максима Люберецкого. В эту фразу, написанную на клочке тетрадного листа, тыкали пальцами всем отрядом, шептались, улыбались, переглядывались. Записка ходила по рукам, и всех непременно интересовала злополучная буква А в подписи. Девчонки заговорщицки косились на Максима, пацаны терроризировали несчастных Аню, Аллу и Алию, а Серёга Бадекин вдруг вспомнил, что в отряде есть ещё Арефьева и Анохина. — Ну хватит уже, — хмуро сказал Максим, вырывая записку из цепких пальцев Инги Машковой и заталкивая в задний карман шорт. — Достали. Андрей был с ним полностью согласен. И не потому, что ему было обидно за попавших под раздачу девчонок, а потому, что он отлично знал, кто писал записку. Как тут не знать, когда самолично выводил её накануне ночью, потом запихивал в бутылку, закупоривал на совесть и кидал в море? — Максимка, тебе любовные послания шлют, а ты автора узнать не хочешь. Как же так? — сладко протянула Инга и нагло влипла в Люберецкого, как репей в волосы. Метила территорию, не иначе. Андрей и не претендовал. Куда ему, против самой Инги? Он ни красотой, ни полом не вышел. Изображать на лице равнодушную мину было сложно, и если бы Андрею перепала порция внимания, как всем девчонкам с именами и фамилиями на букву А — вообще невозможно. Но, слава богу, никто дурацких предположений на его счёт не делал, поэтому, когда первый шок от найденной бутылки прошёл, Андрея накрыло тяжёлым чувством стыда. Хотелось приложиться головой обо что-нибудь твёрдое. Вот прям об эту вот бутылку. И если бы не первый отряд в полном составе, он бы так и сделал. Корить себя, зачем написал, было глупо. Андрей за половинную смену чувствовал себя выжатым лимоном, будто год в лицее без каникул и выходных на отлично отпахал. Он чертовски жалел, что мать в этом году смогла выбить на заводе путёвку в Артек. Так бы сидел сейчас в деревне у бабушки, объедался молочной кукурузой — рядом поле колхозное было — и в речку с мостков нырял. А здесь что? Солнце, море, жара… и Люберецкий. Девчонки по нему сохли. Ещё бы — красавец, разрядник по плаванию, отличник. Вот и у Андрея сердце подвело. Инга застолбила Максима сразу, ещё в первый день, популярно объяснив каждой свои намерения. Правда, он ей ни «да», ни «нет» не говорил. Сидел с ней в столовой рядом, изредка таскал на тренировки по «Перестрелке» — и всё. Ни ночных свиданий, ни поцелуев. Андрей был в курсе, потому что слышал жалобы Инги по этому поводу. Она вечером на «отрядном костре» девчонкам плакалась. Андрей тогда сидел рядом, невольно слушал её причитания и мрачно осознавал, что ей-то хоть есть кому рассказать, а ему — нет. Кому, в самом деле, расскажешь, что втрескался в парня? Только клочку бумаги. Вот Андрей и писал, закупоривал бутылку, смотрел, как ночное море качает и уносит её в пенных волнах и отчаянно шептал, чтобы и его чувство так же унеслось и никогда не вернулось. А утром, на пляже, злосчастная бутылка каталась по песку в прибое. Ну и завертелось всё. Хотелось малодушно прикинуться больным и промотать всю оставшуюся смену в изоляторе. Останавливало только то, что о болезни обязательно сообщат матери. Добавлять ей проблем было свинством, она и так на двух работах зашивалась. Да и смысла, в общем-то, не было: Андрей с Максимом в одном классе учились. Не сбежишь никуда. Год ещё вместе за соседними партами куковать. Перешёптывания, подколки и игры в Шерлока Холмса не стихали до самого обеда. Больше всех развела бурную деятельность Инга. Кто бы сомневался. И если поначалу её реплики были вполне терпимы, то позже, не добившись от Максима никакой реакции, она психанула и устроила настоящую истерику — окна в рамах зазвенели. Люберецкий, до этого упорно молчавший и, кажется, потихоньку зверевший, не выдержал, откинул вилку, резко поднялся, визгнув ножками стула по кафелю. — Моя команда — на тренировку, — бросил он и припечатал Андрея таким тяжёлым взглядом, что сердце ухнуло куда-то вниз и возвращаться на место не собиралось. Андрей сидел ни жив ни мёртв и перебирал в голове варианты от «он знает!» до «если бы знал — прибил!». Найти в себе силы и пойти вслед за Люберецким было почти подвигом. Тихий час Андрей не любил. Да и кто любил-то? Мелкие дрыхли, а старшие отряды отмазывались, как могли. Кто на тренировках, кто в худкружках, кто ещё где. Андрей числился запасным в сборной по «Перестрелке», но в игре никогда не участвовал — отсиживался с книжкой на самой верхотуре трибун, сквозь страницы за Максимом подглядывая. Из-за него-то сюда и таскался. А посмотреть было на что, особенно в летнюю Крымскую жару. Люберецкий рубашку всегда скидывал, оставался только в шортах. Дурацких шортах, надо сказать, — обязательную форму, мешкообразную и клетчатую, носить заставляли всех. Девчонки страдали, ныли: баулы шмоток притащили с собой, а покрасоваться не дают. Андрею было всё равно: не мала, дыр нет, от солнца защищает — и ладно. И на Максиме он любил эту форму, потому что скрывала ото всех всё, что под ней. Любовь же не только с бабочками в животе приходит, ещё и с ревностью злющей. В общем, со всех сторон Андрея обложили — не выбраться. Люберецкий высоко подпрыгивал, ловил самые коварные кручёные мячи, бил в ответ, как мишени из пистолета расстреливал. Попадал, выбивал, увёртывался, дразнил загоревшей до бронзы кожей и литыми мышцами, чётко командовал и с жаром ругался. Как в такого не влюбиться? Андрей помнил, как столкнулся с Максимом нос к носу в первый же день в купе поезда, да так и застыл с тяжёлой сумкой в руках. Отвис, когда по плечу хлопнули и голосом Люберецкого сказали: — Шпагин, и ты тут? В какой лагерь определили? — В Морской, — просипел Андрей, на ощупь поднимая полку и запихивая под неё сумку. — И я туда. Повезло! «Нет», — чуть было не ляпнул Андрей, но промолчал и сумел натянуть кривую улыбку. Это ж как так подфартить должно было? Из всех лагерей в один и тот же попасть? Отряд же тоже один будет? И… и комната? «Нет!», — уже чётко оформилось в голове. Мысли завертелись, выстраиваясь в бредовый план: мать на перроне, можно успеть забрать вещи и вернуться. Соврать что-нибудь. Андрей покосился за окно. Мама была там, улыбалась, показывала глазами на Люберецкого и поднимала два больших пальца вверх. По губам можно было прочесть: «Ты не один». Как же, не один. Вместо такого соседства и полное одиночество не беда, потому что измотался за последний год страшно, как осознал в себе ненужное. На море думал — отвлечётся, да куда уж тут теперь… —... Шпагин! — из воспоминаний выдернули, грубо тряханув за плечо. Андрей перехватил чуть было не свалившуюся с колен книгу, поднял взгляд и напоролся на злые глаза Люберецкого. — Тебя сколько звать можно? Вставай и бегом на поле. — На какое поле? — тупо спросил Андрей. — Ты тут много полей видишь? Васю и Лёху в изолятор отправили, а у нас игра на носу. На тебя вся надежда, вперёд. Тихий час с пользой прогуливать будешь. — Так ведь я... — попытался отмазаться Андрей, но договорить ему не дали — продемонстрировали удаляющуюся спину. Андрей вздохнул, отложил книгу и поплёлся следом. — Он играть-то умеет? — скептически спросила команда, разглядывая Андрея, словно инфузорию под микроскопом. — В волейбол умеет. Знает. Он знает. Откуда? Андрей в школе не играл, только в деревне с пацанами, так откуда? На поле Андрей вышел, как на казнь; выбили его сразу. Зато позже, в «плену» разыгрался, от его бросков увернуться мало кто мог, даже Люберецкий пару подач пропустил. — Достаточно, — сказал Максим. — Шпагина два дня у стены на реакцию потренирую — будет толк, — и, повернувшись к Андрею, добавил: — В шесть у корпуса. Не опаздывай. *** Андрей не опоздал, пришёл раньше, стоял и трясся, как «Икарус» на кочках. Люберецкий подошёл бесшумно, встал за спиной и тихонько подтолкнул к стене: — На расстрел. Андрей ойкнул, отыскал у себя остатки смелости, добрёл до стены, развернулся и изо всех сил зажмурился. Люберецкий молчал, только мяч остервенело чеканил. — Шпагин, ты сегодня меня совсем доконать решил? — донеслось усталое. Андрей приоткрыл один глаз, поёжился от пристального взгляда. — Да я ничего такого... — начал он и еле успел отшатнуться от летящего в лоб мяча. — Уверен? — прошипел Люберецкий в ответ и продолжил экзекуцию. За целый час он выбил из Андрея страх, стыд, дурость и душу. Ещё немного — и любовь бы сбежала. Совсем чуть-чуть не хватило, и она снова болезненно пробивалась через пот, грязь и чудовищную усталость. К Максиму хотелось подойти, прижаться, похлюпать носом, как девчонке обиженной. Как же его достало чувствовать себя жалким и разбитым. — На сегодня хватит, — отдышавшись, сказал Люберецкий. — Завтра продолжим. В семь утра перед завтраком здесь же. *** Оставшиеся два дня Люберецкий тренировал Андрея на совесть. Сначала зверствовал, как в первый вечер, потом перестал, даже ценные советы давать начал. И взгляды постоянно бросал — долгие и задумчивые. Про записку в бутылке ещё день потрындели и забыли. Инга пыталась ещё в детектива поиграть, но её никто не поддержал. В конце концов, найдите ту, которая не втрескалась в Максима. Чего уж удивляться? Андрей расслабился, но ненадолго — чемпионат по «Перестрелке» неизбежно маячил и доводил до икоты. Ну не всем дано спокойно находиться в центре внимания. В день игры было жарко и душно. Солнце прилипло к зениту и плавило асфальт под ногами. Сейчас бы в море, а не на поле. И ни тенька, ни деревца. Питьевые фонтанчики только, в которых все рубашки мочили и, мокрыми, на себя натягивали. Первые команды сборная Морского повыбивала сразу, даже шансов не оставила, лихо добираясь до главного противника — Алмазного. Сильная команда. Они такие кручёные кидали — не увернуться. Когда в игре остался один Люберецкий — поддержка «алмазников» бесновалась. Они гремели пластиковыми бутылками с камнями, били шлёпками по трибунам, кричали и визжали. — Продуем, — обречённо думал Андрей. Кручёный летел по кривой дуге, аккурат в колени Люберецкого. Тот изловчился, подался вперёд и вниз, пропахал локтями по асфальту, но схватил мяч! — Тайм-аут! — прохрипел он. Команда сбилась в кучу, гомонила, переглядывалась. — Шпагин пойдёт, — наконец, решил Люберецкий, залепляя пластырями ободранные локти, и, прервав возмущённый стон, отрезал: — Он ловит хорошо. Жалкое Андреево «может, не надо...» проигнорировал. Шепнул только на ухо: «Я в тебя верю». И так сказал уверенно и строго, что Андрей сам в себя поверил: на адреналине и от мяча первого увернулся, и три «свечки» подряд поймал. Люберецкий подбадривал — по плечу хлопал, за выбитых противников крепко обнимал. Теперь пришёл черёд «морской» поддержке глотки рвать. Такая победа — вымученная, честная — самая сладкая. Люберецкого на руках подкидывали, разок чуть не уронили, Андрея следом подхватили и тоже в воздухе закачали. Пот тёк градом, мышцы ныли, кожа горела от раскалённого солнца. Андрей вырвался из общей эйфории и сбежал, никем не замеченный, в корпус. В общей душевой было пусто и сыро, холодная вода была тёплой, как парное молоко. В паху ныло и тянуло — Люберецкий за этот бесконечный день своим полуголым видом доконал. Андрей закрыл глаза, стоял под тугими струями, задрав лицо к потолку, и мечтал, чтобы вода грязь не только с тела смыла, но и с души. — Сбежал? — раздалось за спиной. Андрей дёрнулся, резко обернулся, чуть не навернувшись на скользком кафеле. — Дак я это... жарко... — промямлил Андрей, неловко поворачиваясь спиной к Максиму, чтобы не выдать своё постыдное состояние. — А записку писать не жарко было? Андрею показалось, что из душа кипяток полился — всего будто ошпарило. — Как... как ты узнал? — задохнулся он, откашливаясь от залившей рот и нос воды. — Шпагин, мы с тобой десять лет в одном классе, ты думаешь, я почерк твой не узнаю? Люберецкий подошёл вплотную — Андрей спиной чувствовал — положил руки на плечи, развернул. Смотрел долго и изучающе. Андрей глаз не поднимал, залип на мокрых Люберецких шортах, которые бессовестно липли к ногам, подробно обрисовывая всё напряжённое содержимое. — И... — неуверенно пробормотал Андрей, — ты не убил меня... — Сначала хотел. Думал, в стену тебя мячом вобью. Я же думал, что ты развлекаешься! Ты головой думать всегда умел, не мог же всерьёз считать, что я не догадаюсь? — Да никто бутылку найти не должен был! — вскинулся Андрей. — Я специально ночью далеко ходил, до диких пляжей! Кто же знал, что её к нам принесёт? — Ну вот, принесло. — Принесло, — тяжело вздохнул Андрей. — И что дальше? Люберецкий приблизился, тронул губы губами, слизнул солоноватую воду, мягко поцеловал. — А дальше, — сказал он, крепко обнимая, почти до хруста, — со мной за одну парту сядешь. Сил нет больше смотреть, как ты с Муртазиной сидишь. Думал, прибью её, когда она свой стул к твоему вплотную двигала, ручки твои брала, в тетрадки заглядывала! — Так что ж ты не сказал?! — А ты?! — Ну я вот... написал... — Ну да. Всем и сразу, чтоб наверняка? Вода лилась, стекала по коже, скользила под пальцами, брызгалась, сбивая жару, отливала радугой под солнечными лучами в потолочных окнах. Целоваться под ней было одно удовольствие, а прижиматься друг к другу — ещё лучше.