Собиратели Памяти

Я — проводник душ, по доброй воле прикованный к берегу Ганги и оберегающий переход между мирами. Отсюда нельзя уйти, ибо стоит поступить так, и жизнь моя, подпитываемая силой от перехода, прервётся. И я предпочитаю не отдаляться слишком от места обитания. Но однажды, как сказал бывший царь Урука, наведавшийся в гости, я всё-таки буду вынужден покинуть жилище и только сам пойму, когда пробьёт мой час. Я верю ему. Он мудрее. Наверняка за долгие тысячелетия путешествовал через множество миров, о которых мне ничего не известно. Но любопытно, знает ли он о Собирателях Памяти? Меня это крошечное сообщество, незримо соприкасающееся с Мритью Локой, изрядно впечатлило. До тех пор я встречал лишь обычных людей с обычными потребностями: в пище и воде, во власти и подчинении, в любви или войне с себе подобными. Нужды Собирателей Памяти существенно отличались от стремлений сынов человеческих. *** Примерно за сотню лет до того, как сын Мескиаггашера явился в Маникарнику, со мной приключилась удивительная история. Девочка из другого мира попросила сопровождать её, и я не сумел отказать. Незадолго до того случая я как раз узнал о наличии «карманных миров». Эти миры представляют собой жилище или предмет, расположенный на небольшом клочке суши. Обычно возле леса, поляны или водоёма. Иногда карманный мир похож на корабль, блуждающий в тумане, иногда — на пещеру или дворец. Буквально несколько обитателей или даже один живут внутри мира, попасть в который чрезвычайно сложно. Надо, чтобы ты понравился обитателям замкнутого пространства, тогда они впустят тебя. Надолго или нет, зависеть будет от них. Как долго могут существовать подобные миры, выпавшие из напоминающего заевшую пластинку всеобщего круговращения, сказать не могу, но мир той девочки возник миллионы лет назад, когда по поверхности Земли ещё бродили динозавры, но я узнал об этом, лишь попав туда. Малышка, невидимая для глаз людей, явилась в Маникарнику, и, наткнувшись на меня — единственного, кто её видел, — пожаловалась, что слишком удалилась от дома. Ей требовался проводник, способный привести её обратно. Я взялся помочь, но для этого мне пришлось прикоснуться к её сознанию, чтобы понять, как выглядит нужный ей дом, ведь я мгновенно понял — она не из обычных людей. Девочка позволила мне прочитать её мыслеобразы, и мы мгновенно очутились там, куда она по необъяснимой причине не способна была вернуться самостоятельно. Посреди пустого пространства, заполненного серебристым туманом, висело четырёхэтажное строение, сложенное из грубо обтёсанных крупных камней. Четыре башни по углам и островерхая крыша из блестящей тёмно-вишнёвой черепицы создавали впечатление некой строгой мрачности. Кованые металлические украшения на балконах, стенах, подоконниках и под крышей напоминали причудливых животных и насекомых, щедро облепивших своими неживыми телами серый, безликий фасад. Весьма необычно! Я взошёл на крыльцо, ведя за руку девочку. В пустынном холле, выложенном чёрно-белыми плитами, никто нас не встретил, зато прямо передо мной неожиданно выплыло облако тумана, превращаясь в гигантского золотого скарабея, вставшего на задние лапы. Я не испугался, поняв сразу, что это существо — неживое. Покрутившись перед моим лицом, трёхмерное изображение растаяло и «утекло», растворяясь в полу. Я сделал шаг вперёд. На сей раз надо мной навис трицератопс, а рядом с ним взмахнул крыльями орёл с изогнутым жёлтым клювом и длинной шеей, покрытой топорщащимися перьями. Вот теперь я невольно отшатнулся, а девочка засмеялась. — Не бойся, — промолвила она, касаясь моей руки. — Дом приветствует вас, показывая всё, что интересно ему. Хвастает достижениями. Ужасный болтун! Она собиралась объяснить мне ещё что-то, но внезапно по лестнице со второго этажа спустились двое: старик лет восьмидесяти с седыми, зачёсанными назад волосами, одетый в сюртук, и черноволосая строгая женщина средних лет с поджатыми губами в шёлковом платье цвета какао и с воротником-жабо. Они остановились на предпоследней ступеньке лестницы и смотрели на нас сухо и недовольно. Впрочем, во взоре их не читалось гнева или враждебности. Похоже, меня не собирались прогонять, однако я всем существом почувствовал собственную чуждость этому дому, напоминавшему не жильё, а музей. Я невольно вспомнил истории про бхутов, ветал и пишачей, но облик этих двоих не подходил ни под одно из известных описаний. Они не несли в себе опасности. Впервые я видел людей, которых не мог охарактеризовать никак. Я бы не назвал их добрыми, но и злыми тоже. В них сквозила некая отстранённость без желания навредить, холодность без недоброжелательности. — Добро пожаловать, — спокойно поприветствовал меня старик. — Вижу, вы привели Адалину. Благодарю. — Ты не должна была покидать дом, — ровно произнесла дама в жабо, обращаясь к девочке. — Я ведь предупреждала! Ты могла погибнуть, — но в лице её, пока она проговаривала свои упрёки, не дрогнул и мускул. Не похоже было, что она бы сильно расстроилась, потеряв Адалину. Девочка подошла к даме. Та вдруг обняла её за плечи — с заботой, но без тепла, словно выполняя долг — и увела за собой. Старик остался на лестнице и продолжал рассматривать меня, ожидая, вероятно, что и я уйду. Но я всё пытался понять, куда попал. Холодный дом. Люди, лишённые эмоций, но всё-таки заботящиеся друг о друге… Я сам давно отринул многочисленные свои переживания, но даже во мне чувств осталось больше, чем в этом старике и даме. А вот девочка эмоционально жива. Как долго это продлится? — Наверное, вы желаете немного осмотреться? — голос старика звучал отрешённо и равнодушно, и я понимал: если я откажусь, он не расстроится, если соглашусь — не обрадуется. — Не откажусь, — спокойно ответил я. — Тогда идёмте. *** История Земли открывалась передо мной медленно и неторопливо. Прикосновение рук к перилам лестницы, а ног — к ступенькам возрождало облики насекомых, рыб, земноводных, млекопитающих, некогда обитавших или всё ещё продолжающих жить в мире людей. Картинки сменялись одна за другой — объёмные, яркие! Тогда я не знал слова «голограмма». Теперь оно мне знакомо. Голограммы показывал дом. Динозавры, хищные птицы, безобидные травоядные и ядовитые насекомые восставали, демонстрируя себя, а потом исчезали вновь. Не выдержав, я спросил: — Кто вы? — Собиратели Памяти, — отозвался старик, продолжая подниматься вверх. — Необходимость в нас возникла по той причине, что люди не любят свою историю… — Почему не любят?! — не поверил я. — Мне кажется, всё как раз наоборот. — Их нелюбовь проявляется в том, что они многое теряют и забывают, — упрямо перебил старик. — Намеренно искажают факты. Подчас рвут и выбрасывают семейные дневники и фотографии, не берегут реликвии, разрушают памятники и святыни, а здесь сохраняется всё. Каждая мелочь их обихода, каждое живое существо, обитавшее на Земле, от крохотной бактерии до огромного кита, бережно сохранено в наших книгах, а они в свою очередь связаны с домом. Наша судьба — наблюдать за Землёй и сохранять то, что для вас, как вы думаете — неважные мелочи. Вы не бережёте многое, а для нас потерять единую кроху информации — преступление. Если Собиратель Памяти позволяет потеряться хоть чему-то, то некогда существовало, но забылось другими — он преступник. — Неужели вы фиксируете всё? — поразился я. — Да. А здесь хранятся наши книги. Взгляните! Мы поднялись на последний этаж дома, и я очутился в гигантской библиотеке, освещаемой огнём камина, сложенного из того же серого камня, из которого построили и дом. Правда, пламя, разожжённое в камине, совершенно не согревало. Я по-прежнему чувствовал пронизывающий холод. Его можно было терпеть, но я чувствовал себя неуютно. В шкафах, поднимавшихся до потолка, громоздились тысячи томов различных книг — от древних, иссохших рукописей до печатных изданий в твёрдых переплётах. Кроме шкафов и небольшого пространства между ними, здесь не находилось ничего. В кресле у камина сидела белокурая женщина лет тридцати пяти в лимонно-жёлтом платье и вязала длинный шарф. Она подняла голову и приветливо улыбнулась мне. И я немного отмер, осознав: здесь не все так холодны, как старик и строгая дама, встретившие меня. — Новенький? — с радостным подъёмом спросила женщина, но вдруг лицо её погасло, когда она получше вгляделась. — Гость, — разочарованно вырвалось у неё. — Он привёл Адалину, — пояснил старик. — Покажи ему библиотеку. Думаю, он оценит наш труд, а потом пусть уходит, — сказав это, он развернулся и покинул нас. Женщина приблизилась и протянула мне руку. Я склонился и осторожно поцеловал её прохладные пальцы, немыслимым образом поняв, что именно этого она и ждёт. — Я — Амелия, — проговорила она. — Нас в общине семеро, и мы ждём кого-то, кто заменит Алвару, ведь ему пришла пора искать новый мир, а вшестером станет трудно справляться. Я думала, вы — тот, кого дом призвал… Жаль. Я ошиблась. — Я нужен в другом месте. Я храню переход в межмирье, — отозвался я. — Понимаю, — она посмотрела на меня своими цепкими тёмно-синими глазами. А потом время словно остановилось… Мы разворачивали книги, и я смотрел на уникальные цветы, млекопитающих и насекомых. Никто из нынешних людей больше никогда их не увидит. Давно вымершие виды, сведения о которых человечество утратило. Эти животные и растения сохранились лишь в книгах Собирателей Памяти. — Бабочка-сокол? — я изумлённо рассматривал потрясающее создание размером с попугая. Нижние крылья бабочки напоминали два острых синих серпа с жёлто-красными полукружьями, а верхние крылья походили на причудливую разноцветную вышивку — волны на море и лучи солнца над водой. — Не слышал о такой. — Эта красавица пропала задолго до того, как вымерли динозавры. О ней не слышал никто из вас, — грустно улыбнулась Амелия. — Многие создания никогда не вернутся в ваш мир. Впрочем, мы наблюдаем не только за Землёй… Наши предшественники, жившие в этом доме, собрали много интересного про другие планеты, ведь место нашего обитания не привязано к конкретному миру. Дом дрейфует между ними. — Будто летучий корабль? — заинтересовался я. — Да, — кивнула она, тихо улыбнувшись. — Но ваша задача — не вмешиваться? Лишь сохранять сведения? — Всё верно. Хочешь взглянуть на Кодекс? — Амелия достала со второй полки одного из шкафов увесистую книгу в белом переплёте. — Правила нашей жизни. Их нельзя нарушать. У людей есть религиозные заповеди, а у нас — это. Я начал медленно листать страницы, заполненные текстом и красочными иллюстрациями… Удивительно! Я знал, что язык, на котором написана книга, мне незнаком, но стоило пристальнее всмотреться в знаки, и я вдруг стал понимать, о чём речь. *** Они представляли собой воистину уникальную общину. Жили в замкнутом мире, в закрытом доме, вид которого менялся не чаще раза в сто тысяч лет. Иногда к ним забредали гости — такие, как я. Иногда приходили новенькие. Но постоянных обитателей дома всегда оставалось не более семи-восьми, и каждый соблюдал два главных правила: не нарушать расстановку мебели и предметов, — это было крайне важно, хоть я и не понял, по какой причине — и собирать информацию обо всех мирах, куда, словно приливом, прибивало дом. — Мы просматриваем чужой мир целиком, не выходя отсюда, — Амелия улыбнулась. — Каждая стена здания становится прозрачной и показывает нам всё, что мы пожелаем. Мы фиксируем быт людей, их одежду, мебель, орудия труда, достижения науки и искусства, животный и растительный мир, а затем вносим увиденное в книги. У нас время течёт иначе, и мы успеваем всё. Когда работа окончена, дом перемещает нас в другое место, где мы начинаем сначала. Если кто-то отказывается работать, часто ошибается или упускает детали, его изгоняют, возвращая в тот мир, откуда он или она пришли, но такого безобразия давно не происходило. Каждый, кто появляется здесь, внутренне близок нам и настроен работать без нарушения правил. Дом не впускает всех подряд. Он мгновенно узнаёт каждую душу, вошедшую в него. Кто не готов жить по нашим правилам, того не впустят. — Значит, и я останусь в памяти вашего дома? — полюбопытствовал я. — Безусловно. Твоё лицо, сведения о тебе, которые удалось добыть мне, дому и Адалине — всё будет тщательно записано. — А когда все шкафы в доме заполнятся книгами, что тогда? — заинтересовался я. — Появятся новые, — как само собой разумеющееся произнесла Амелия. — А старые книги уйдут в архив. — Архив? — В другое измерение дома, куда доступ можно получить только в особые моменты времени. — И какова конечная цель сбора сведений? — всё ещё не понимал я. — Что вы будете делать, собрав достаточно? По её реакции я увидел: она искренне не понимает. — Что значит «достаточно»? — широко распахнула глаза Амелия. Я начал объяснять, что у каждой работы есть цель. — Дом строят, чтобы жить в нём. Животных заводят ради шерсти или молока. Одежду шьют, чтобы носить. А подробные сведения о мирах — зачем? Наконец, она поняла, и её ответ меня поразил. — Это цель нашей жизни. Как твоя — охранять переход. Ты ведь не спрашиваешь, что случится, когда ты переведёшь на другую сторону достаточное количество душ? Вот и мы не вопрошаем, прекратится ли сбор информации? Думаю, это будет происходить всегда. Мы делаем то, ради чего нас призвали. Я открыл книгу и стал листать. И вдруг с удивлением вскрикнул, увидев то, что часто преследовало меня в моих снах: прекрасное строение, состоящее из пяти ослепительных башен, увенчанных золотыми куполами, из центра которого извергалась двухцветная сине-розовая радуга. Вокруг этой радуги, а также сверху и снизу от неё в воздухе парили, лишённые корней, огромные яркие цветы, похожие одновременно на розы, лотосы и лилии. Из центра каждого цветка до земли спускались тонкие блестящие нити, унизанные алмазными бусинами. Зелень казалась сочной и прекрасной, будто в сказочном сне. Среди мельтешащих в воздухе брызг воды, напоминающих нескончаемый фейерверк искрящейся радости, я видел полупрозрачные шары — серебристые, золотые, нежно-розовые, изумрудно-зелёные. Эти шары точно являлись живыми и разумными… — Изначальный структурированный мир, — объяснила Амелия, заметив мой интерес. — Один из первых. В центре его стояла точка опоры — белые башни, называемые столпами мироздания. Вся структура триллионов миров крепилась на них. А потом в мир нагрянули хищники — переродившиеся в паразитов стражи пограничных миров. Стражей некогда создали свободные души, и они изначально являлись служебными существами, созданными, как и все мы, силой, но не имели в себе атмы. Их задачей было укреплять структуру миров, до которых не добиралась энергия башен. Обретя за счёт живых душ много энергии и собственное сознание, Стражи захотели власти. Позавидовав умению душ творить, они пожелали сами стать творцами. Войдя через пограничные миры, которые они обязаны были охранять, Стражи учинили беспредел в центре вселенной. Они сманивали души хитростью или побеждали страхом, являясь им в пугающих обликах и заставляя терять самообладание. Внедрившись в центр мироздания и разрушив столпы, Стражи, ставшие паразитами, уводили невинных во тьму, где несчастных уже ждали перевёрнутые миры, так похожие внешне на их потерянный рай, но по сути — жалкая тень, обманка. Ложь в красивой обёртке. Тёмные миры ярко светят и по облику своему почти не отличаются от изначального мира, но никогда они не дадут удовлетворения, ведь в изначальном мире души рождались объединёнными по принципу духовной близости. А в теневых мирах близость между душами создаётся искусственно. Она насаждается с помощью чувства долга, удерживается разными надуманными заповедями, насильственным подчинением или некой «важной задачей», ради которой создаётся общность. Но всё это — лишь жалкая подмена истинной связи душ, утраченной вследствие падения изначального мира. Да, в теневой вселенной тоже можно встретить родственную душу, с которой возникнет естественная связь, однако это непросто. Правильная структура вселенной порушена. Душа рождается не в том месте, где ей будет хорошо, где её ждут с любовью подобные ей, а там, где блеснула обманка хищников, потому и не обретает счастья. Говорят, есть держатели миров, пытающиеся напомнить людям о прошлом… В мире белых башен люди рождались счастливыми и изменения — не смерть — являлись тоже счастьем. Душа развивалась, но не ломалась во время кардинальных преобразований. Она не начинала путь с нуля, теряя память, как это происходит сейчас. Смена собственной структуры или мира проживания являлась безболезненной, даже приятной. Каждая душа стремилась радовать другую, ведь через естественную связь чужой экстаз ощущался так же сильно, как свой. И если ты порадовал множество близких существ, то ощущал их счастье внутри себя, как бесконечный поток чистой радости. Родственные души радовали друг друга, придумывая и создавая всё более красочные, разнообразные миры, наслаждаясь жизнью в них. Они знали лишь два состояния: счастье и ещё большее счастье, когда радость многих отразилась в тебе, будто солнце в водах моря. Каждый знал про другого всё, и это знание напоминало мгновенное постижение. Одна душа видела остальных изнутри, узнавая их, словно себя, охватывая в одно мгновение весь внутренний мир, все слабости и сильные стороны остальных, даже если они находились безмерно далеко друг от друга. Мы сейчас живём на обломках того прекрасного мира, и только людям подвластно вернуть его, отнюдь не нам, — закончила она. — Не вам? Разве вы не люди? — искренне удивился я её последним словам. Амелия тонко улыбнулась. Как оказалось, Собиратели Памяти в большинстве своём являлись бывшими стражами, чудом не падшими до состояния хищников, либо альвами. *** Мне пришлось уйти, когда я досмотрел всё, что она готова была показать. Провожая меня до выхода, Амелия предупредила, что, скорее всего, я больше никогда не вернусь сюда и никогда не увижу её снова. Разве что, пройдут века, я изменюсь, и дом сочтёт меня способным стать хорошим Собирателем Памяти.