Сделка

С самого детства в подкорку наших мозгов вбивали, что добро всегда побеждает зло, сильный защищает слабых, умный переигрывает глупого, храбрец всегда отважнее труса. Эти ужасные стереотипы называют «Основным законом сказок». Но сказки на то и сказочные, что ничего из этого сборища фей и магии не бывает реально. Жизнь разбивает судьбы и мечты, как фарфор. Она вбивает вас в твёрдый пыльный асфальт, впиваясь в кожу серыми камнями и будто присасываясь, как пиявка, питаясь вашей кровью и отчаянием, что медленно и мучительно обхватывает каждую частичку разума. Отчаяние...оно заставляет внутренности гнить с необычайной скоростью. Оно питается внутренними страхами и переживаниями, поджидая момент нападения. Безжалостно втаптывает тебя в грязь, заставляет получать удовольствие от собственных страданий и пыток, наслаждаясь твоим внутренним истощением. Именно в тот момент ты осознаешь, насколько сказки все приукрашивают и создают розовую навесу, внося веру в лучшее, чтобы было как можно больнее умирать. Умирать с надеждой. С надеждой на любовь, на счастье, на успех..на жизнь. И именно перед смертью, прежде чем испустить последний томный вздох страдальца, тебя стирает в мелкую крошку это отчаяние, рассыпая пылью по ветру...Именно так и начнётся наша сказка. Именно так она и закончится... *** ~Chapter one: The atonement of sins/Искупление грехов 𝙰𝚐𝚊𝚒𝚗 𝚊𝚗𝚍 𝚊𝚐𝚊𝚒𝚗...𝚢𝚘𝚞 𝚘𝚠𝚎 𝚢𝚘𝚞𝚛 𝚎𝚡𝚒𝚜𝚝𝚎𝚗𝚌𝚎 𝚝𝚘 𝚖𝚎~ *** Воспоминания. Термин, относящийся напрямую к почти забытому, или всегда запоминающемуся, прошлому. Оно бывает разным: одним людям достаётся счастливо прожитое время, когда их все любили и восхищались, они достигали всего, чего хотели, и жизнь правда казалась, а может и кажется до сих пор, им одной розовой сказкой. Ну, а другим же достаётся отнюдь не чудесное и жизнерадостное прошлое. Эти два типа уже прошедшего времени имеют лишь одну схожесть: несправедливость. Первому типу лишь крупно повезло, и как бы они не старались верить в прекрасы жизни, их жалкий оптимизм и прокрастинация доведут их лишь до ещё более отчаянного конца. Ну, а вторые...они лишь запивают свои проблемы горькими слезами, заедая бодрящий коктейль извечными муками и разочарованием. Жизнь раздаёт каждому предписанный сценарий, а судьба, как серьёзный судья, наблюдает за его четким исполнением. Кому-то жизнь предписала сценарий, выведенный аккуратным равномерным почерком, не допуская и кляксы на чистом листе. Ну, а с кем-то сыграла плохую шутку: исписала листок кривыми неровными буквами и разлила достаточно чернил. Но бывает и третий тип актёров в плену у жизни: вечно обязанные ей грешники. В этом сценарии будто нет и намёка на жалость, он выведен острыми вытянутыми буквами кровью, распластываясь по листу в хаотичном беспорядке. Как правило, такие сценарии получают лишь отчаянные неудачники, что рискнули родиться на свет, став рабами. Наш герой один из тех проклятых лузеров. Жизнь пишет его сценарий до сих пор, внося правки и рисуя с каждым разом все более отвратительные мотивы картинам. В начале его пути, жизнь вывела карандашом название пьесы. Отчаянной, ужасной, до тошноты ядерной и серой пьесы. И имя ей: Шуичи Сайхара. Сегодня за окном сырость и слякоть, впрочем как и всегда. Дождь стучит о железные выступы, словно ручей журчит по кривым и дырявым трубам, стекает медленно и нехотя по грязным и заляпанным однотипным окнам. Ветер воет и норовит сорвать как можно больше листьев с почти оголевших деревьев. Ветви качаются в такт, как бы танцуя опечаленный вальс, плача изнутри. Но снаружи это мешает показать твёрдая и ободранная древесная кора. В обычный день он бы спал в такое время, хотя чего уж там таить, за временем он перестал следить ещё давно. Все часы в его доме были безжалостно отправлены на свалку, телефон разбит и выключен. Время. Это болезненное явление для юноши стало нетерпимым, поэтому он пошёл на все, лишь бы забыть о его существовании. Лишь недавно Шуичи стал плохо спать. Его опустошенный разум уже не мог выдерживать таких нагрузок, его терзали одновременно и совесть, и страх. Его режим сна был сбит им же, с каждым днём ему было все сложнее удержаться на ногах, вставая в хлипкой и воняющей кровати. Когда он поступал в «Пик Надежды» даже подумать не мог, что выпустившись из такой элитной школы будет всю оставшуюся жизнь жить в старой и облезлой скудной двушке, с еле заметным ремонтом, где-то на краю города. Дождь все не утихал, безжалостно он колотил по крыше заброшенного храма, пытаясь выманить оттуда заблудшего незваного гостя. Капли стекали в определённом ритме через дыру в золотистом куполе, прямо на мужской силуэт, огибая плавно и нежно аккуратные рельефы лба, носа, губ и подбородка. В полной тишине раздавался еле слышный подрагивающий шёпот, что так и манил рассудок сойти с рельсов и начать потихоньку сходить с ума своего, пока ещё, обладателя. Сайхара склонился на коленях перед старой, местами подтертой, пыльной и жутко грязной иконой, что располагалась в середине комнаты, уходя вверх до начала купола. Уже в который раз он сидит так и нашептывает молитвы. Сухими и потрескавшимся, словно безжизненными губами он нашептывает свою исповедь богу. Слезы тихонько, подыгрывая дождю, стекают по покрасневшим от холода щекам, оставляя мокрые дорожки, что высыхали довольно быстро. Сердцебиение было не стабилизировано, и даже сквозь потрескивание веток высоких сосен, и постукивание по крыше дождя не могли приглушить хоть на минуту звук бьющегося о поверхность сердца. Шатен поверить не мог, что сейчас он, человек, ненавидевший бездействовать, человек, который готов был принимать суровые наказания жизни, человек, который подставлялся под расстрел осколками сожаления, сейчас сидит на коленях и как вшивая псина выпрашивает прощения перед богом. Он лишь сваливает свои проблемы на чудо, пытаясь заглушить душевную боль, думая, что преклоняясь перед верой сможет найти и себе кусочек счастья в этой мутной жизни. Он надеется, что завтра все станет лучше, что бог его услышит и ему больше не прийдется ходить сюда, замаливая не свои грехи... —Жалок...Ты просто до тошнотворности жалок, слышишь, чертов ты Сайхара?!-гневно стучал кулаком о пол парень. Жизнь сломила его, заставила быть покорным, используя главное оружие-вину. Проклятое чувство вины не покидало Шуичи с момента выпуска, но лишь сейчас обрело невыносимые размеры и не может уместиться в истерзанном теле. В данный момент Сайхара чувствовал себя ребёнком, которого поставили коленями на гречу. В детстве ему не преставилась возможность ощутить подобное, и именно здесь, в возрасте 20 лет, ему удалось прочувствовать это, всю ту внутреннюю боль, что испытывает неокрепшая и слабая душа. Бурлящее где-то на дне чувство удовлетворения осталось таки лежать там. Душа упокоилась и решила пока что отпустить хозяина от долга. Более не утруждая себя, Сайхара в тот же миг натянул на голову свою любимую кепку, и пошел на выход, с осторожностью переходя с пятки на носок. *** Продвигаясь вперёд, юноша учащал дыхание. Грудью вдыхал цветочный аромат, как можно дольше старался не выдыхать, дабы насладится приятным запахом более долгий промежуток времени. Такой ненавязчивый и легкий...он напоминал Сайхаре о размашистых полях и цветочных долинах с ярко-зеленой и свежей травой, она колышется, плавно двигаясь волнами по потокам дружелюбного ветерка, парень лежит на ней и тепло улыбается... —Каэде..а мы всегда будем вместе?..-с детской наивностью в нежном голосе спрашивал довольный Шуичи. —Хаха! Ну конечно всегда!-смеялась в ответ на глупый вопрос девушка, её волосы разлетались от резких порывов тёплого ветра и она, улыбаясь, заглядывала в самые сокровенные уголки подсознания, на что Сайхара реагировал характерным для него смущением. *** В детстве Шуичи всегда приходил домой в приподнятом настроении, бежал со всех ног в любую погоду, забегал за порог и, обтирая ноги об ковер, с улыбкой ждал появления в прихожей своей матери. Она, с материнской теплотой и любовью, встречала его очередным любимым лакомством в виде пышных и зажаристых блинчиков со сгущенкой или сладкого и рассыпающегося во рту желтоватого домашнего лимонного печения. Радостная детская ручка крепко сжимала в руках кожаную ручку школьного ранца. —Мама, мама! Я сегодня получил две пятерки за контрольные!!-гордо и весело, с задорной искоркой, быстро и торопливо проговаривал малыш. —Умница, сынок!-нахваливала мама, трепала по волосам сына и в конце аккуратно губами прижималась к вспотевшему, от усталости, лбу. Как хорошо, когда дома тебя ждут. Ожидают, когда щелкнет ключ в замочной скважине, ждут, когда ты скажешь: «Я дома»...Сейчас Сайхару провожает и встречает лишь его потрепанная старая штопанная кепка. Она прошла с ним этот долгий и мучительный путь, что было большой заслугой. И вот, вновь эти помятые стены с кучей трещин и неровностей встречают, в который раз, обитателя этой территории. Как ему это и было привычно, сразу Шуичи повесил кепку на отведённый железный крючок и усталой походкой мертвеца поплёлся на кухню. Кухня представляла из себя уютно обустроенную маленькую комнату с приятной цветовой гаммой и более-менее новой мебелью. Очень часто Шуичи представляет, как на этой кухне перед ним сидит его прекрасная Каэде, её глаза все так же поблескивали в жизнерадостной искорке, словно отражение усталости в серых и замученных буднях Шуичи. Волосы, с лёгким ароматом ромашек, рассыпчатые, с отблесками на разделённой челке, отливали оливковым оттенком, а белые заколки, дополняющие образ, все так же оставались на привычном месте. Сайхара в беспечные и беззаботные деньки любил зарываться бледным носиком прямо в эти шелковистые локоны и вдыхать приятный аромат цветов, заставляющий настольгически покалывать в груди. Хотелось коснуться такой почти забытой и бархатной кожи молодой, и все такой же задорной, как и раньше, девушки. Сайхара, будто бы зачарованный, как в первый раз смотрел в её глаза. Однако что-то в них все же было не так, но что?...Шуичи просто радовался тому, что может видеть её силуэт, хоть дико смутно и расплывчато. Лишь только шатен потянулся своей тонкой костлявой бледной рукой до такого притягивающего лица с желанными манящими чертами, как его обладательница тут же растворилась в объёмном пространстве. Пустота. Снова, пустота. Снова это место напротив Шуичи опустело и больше не притягивало своей загадочностью или красотой. Оно лишь отторгало своей старомодностью и одиночеством. Вновь разочарованный, юноша вскочил с места и рванул к себе в спальню, в движении стряхивая с себя последние холодные капельки прозрачного и поблескивающего на свету пота. «Все это, должно быть, один большой кошмар!» Так подумал Сайхара, прежде чем перейти порог своей комнаты. Но если бы это был кошмар, он бы рано или поздно закончился. Конец. Это слово все время крутилось на кончике языка шатена, казалось, когда нибудь из его уст наконец вывалится отчаянным и неостановимым дождем это слово, рассыпаясь по стенам опустелой квартиры. Конец всегда должен оставаться концом, а все те промахи в жизни, на которых должна была закончиться история-лишь бесконечные многоточия в тексте. —Я не могу больше... Одиноко поскуливая в полупустой комнате, юноша наконец бессильно свалился на кровать, которая все так же неприятно пахла и как будто плоть гнила, закрыв глаза. Все время закрывая веки и наблюдая лишь растворяющуюся темноту, Шуичи надеялся на смерть во сне. Безболезненная и не мучительная смерть-во истину прекрасно. Но не для такой гниды, как Сайхара. Он достоин лишь мучительной и страшной смерти. Он хочет, чтобы он умолял о пощаде, как конченная мразь, стоял на коленях и весь в крови терпел унижения любого вида, просто чтобы ему позволили наконец умереть. Чтобы его кишки валялись на холодном каменном полу, противно разя и разлагаясь на поверхности. Чтобы его конечности были безжалостно изуродованы и он стонал от боли. Стонал хрипло, да так, чтобы этот стон переходил в сдавленный и прерывчатый крик. С этими мыслями он уснул. Ужасное завершение ужасного дня, коих в жизни парнишки насчитывалось уже больше тысячи.И кто знает, что может ждать Сайхару дальше? И кто знает...проснётся ли он вообще?... *** ~Chapter two: When the dream came true/Когда сон стал явью 𝙸𝚝 𝚒𝚜 𝚘𝚗𝚕𝚢 𝚗𝚎𝚌𝚎𝚜𝚜𝚊𝚛𝚢 𝚝𝚘 𝚠𝚑𝚒𝚜𝚙𝚎𝚛 𝚢𝚘𝚞𝚛 𝚍𝚎𝚜𝚒𝚛𝚎 𝚒𝚗 𝚖𝚢 𝚎𝚊𝚛, 𝚊𝚗𝚍 𝚢𝚘𝚞 𝚠𝚒𝚕𝚕 𝚋𝚎 𝚊𝚋𝚕𝚎 𝚝𝚘 𝚛𝚎𝚍𝚎𝚎𝚖 𝚢𝚘𝚞𝚛𝚜𝚎𝚕𝚏~ *** Полупрозрачная, еле уловимая, пелена окутала глаза и погрузила в без пространственный мир, в который шатен медленно и всем своим людским телом проваливался, будто в зыбучие пески. Перед собой парень ничего не наблюдал, по его ощущениям он всего лишь закрыл глаза. Падая спиной вниз на встречу неизвестности, юноша призадумался: возможно, это сон?...К слову: Шуичи часто сбегал от всего навалившегося на него бремя, которое было не только лень, но ещё и тягостно тащить, в прекрасный, мыльно-голубой мир, в котором все было размыто и неясно, белые контуры и блики мерцали звездопадом между непроизвольно расставленными объектами, пылили, мутнили и без того усталые глаза. Все глубже окунаясь в это болото, покрытое фиолетовой кисельной коркой, Сайхара пытался вдохнуть пространство, как либо его ощупать, найти грань, выход из бездны забвения, что заела в мрачном разуме, заменяя реальность угнетающего быта и лживых пристрастий. Волосы смирно покачивались, волнами расплываясь на пряди, а далее и на мелкие волосинки, небрежно выпирающие из под плотно натянутой кепки. Пальцы лишь гнулись в суставах, показывая непонятные жесты, своими костляво-бледными контурами рассекали новый слой несуществующей атмосферы. Подобное состояние не сулило чего-то особо хорошего, однако ж и плохого не намечалось. Да как он может судить о плохом и хорошем? Для каждого существует свой барьер. Барьер дозволенного и запретного, в какой-то степени даже непростительного. Паскуда, вроде бывшего детектива, не смеет размывать и обесценивать чужие заведенные правила, пытаясь слова срубить топором, окровавленным чужими принципами и опытом. Парнишка не может убеждать кого-либо в правоте своих намерений и предубеждений, не может вдалбливать свое навязанное и поверхностное мнение, не смеет даже приводить весомые доказательства и аргументы в адрес собеседника, ему не дозволено этого делать. Иначе его смерть-уже не вопрос времени, а обязательный приговор, назначенный на определенную символичную дату, что розовым крестом зачеркнута в календаре, подтеками охватывая весь год. А тем временем, за раздумьями и долгими умозаключениями, шатен даже не заметил, как движение его тела прекратилось и он встрял на месте. Глаза суетливо и обеспокоенно метались по местности, пытаясь сориентироваться. И как глаз не фокусировался, перед очами предстала лишь бесконечно далекая и мрачная, холодная пустота, которая нагоняла испуга и жуткой атмосферы. Предвестником всех кошмаров, повсеместно, как уже все привыкли считать, является бессмысленно втиснутая в, еле заметные, рамки сна пустота и беспросветная мгла. Ладони разом вспотели, кончиками покрасневших пальцев ощущая напористый холод, леденящий тело. Мороз, одним лишь дуновением, смог вогнать Шуичи в дрожь, которая ритмичными тактами вырывалась во внешней оболочке, сотрясая тушу. Кончик носа привычно озяб, кожа так же аллергически краснела, блестя в темноте, без всякого освещения, а остатки уже слезшей скатывались мелкой стружкой по щекам, от постоянных потираний и почесываний. Ярко-белая вспышка света пронеслась перед молящими глазами, настигая героя, затмевая взор и начиная все с самого начала... *** —Шуичи! Перестань! Ты мне сейчас все помнешь!—счастливый девчачий смешок, дуэтом с изящной и прелестной улыбкой, что заставляла радости охватить весь эмоциональный спектр. В который раз эта улыбка спасала безвыходно обреченного юношу. —Хаха! Не беспокойся, ты у меня все равно самая красивая! Даже в мятой одежде! Молодой человек нависал над своей подругой, руками охватывая зажавшуюся кожу и нежно перебирая пальцами, в области подмышек и живота. Щекотка. Да, именно щекотка. Казалось бы-какими надо быть дураками, чтобы получать столько положительных эмоций от одной лишь ребяческой щекотки? И эта была их романтика. Своеобразная, творческая, порой странная, но их. Они по глупому улыбались, рассматривая облака, в поисках смешных силуэтов, похожих на предметы или существ, краснели, убирая друг другу остатки, случайно попавшего на нос, пломбира, до потери пульса смеялись лишь с простой запинки Шуичи в заготовленном тексте. А сколько было неудержимой смущенности и восхищенного восторга от собранного букета полевых цветов в глазах беззаботной и оптимистичной Каэде! —Скажи..А если я стану дряхлой и некрасивой старушкой, которая будет отжигать на старости лет и играть на пианино сутками, сидя в окружении кошек и цветочных композиций..Ты будешь любить меня и такой? —Да! Любой! Я полюблю тебя любой, лишь бы ты только была рядом!... *** Обширный зал, куча посадочных мест, что заполонили неизвестные гости, разодетые в шелка и скрытые под позолоченными масками с павлиньими перьями. Огромная трехъярусная люстра, отделанная хрусталем и бриллиантами ручной гравировки, выделенная роскошно и дорого. Роспись по всему гранитовому полу, в расцветке альпийского мрамора, в виде прекрасной розы, что шипами обвивает все помещение, прекрасно сочеталась с цветовой гаммой зала: нежные персиковые и коричневые оттенки, с некоторыми проблесками бронзы и пастельной желтизны, с чуть припыленным эффектом. От такого дорогого и элитного вида, юноша готов был потерять голову! Нечасто ему доводилось видеть подобное вживую. Все было так просторно и светло, казалось, дополнять такое место должна шикарная миледи, с длинным платьем и королевской прической, неярким макияжем и небольшим количеством аксессуаров. В зале было безумно шумно, все присутствующие разговаривали на аппетитные и богатые темы, заводя те самые "светские беседы". Неловкость и чувство, будто Сайхара не в своей тарелке. Привычное ощущение, по крайней мере долго привыкать к нему не прийдется. Шатен даже не надеялся найти выход, ведь та пустота...никуда не делась. Она лишь превратилась в тень, которую сейчас отбрасывает какая-нибудь незнакомка в ярко желтом платье, с дутым подолом и волнистыми рюшами, что обмотаны по кругу. И эта тень пристально наблюдает за парнем, вглядывается в каждый сдвиг его лицевых мускул, выслеживает каждый его отступ от прошлого места нахождения, присматривается к каждому вдоху, который детектив напряженно делает, с каждым разом все более озадаченно и трусливо. —Ох! Миледи сегодня выйдет в свет в новом платье! Говорят, там будет глубокое декольте, вьющийся подол и короткие рукава-фонарики! А цвет! Цвет-то какой дивный: винный!—затараторила одна из богатеньких рублевских дамочек, в изумрудном платье до пола и с чудной длинной шляпой, что больше ее головы в несколько раз. —Ой! Да что вы все про это платье заладили?! Я вот слышала, что на миледи будет серая меховушка из натурального меха и диадема со вставными сапфирами, только недавно к нам завезли! Какая ж красота будет!—поддержала пухленькая мадам, в небесно-голубом платье, облегающим по форме, с небольшим разрезом на правой стороне. —Да что народу ваши побрякушки с тканями! Туфли-вот, что самое бесподобное в образе миледи! На высоком тонком каблуке, в расцветку платья, со вставленными в подошву камнями! Залюбуешься, ей богу!—завершила спор высокая худощавая женщина, в пурпурном платье, с накинутой поверх кофтой, и очках. "О какой же миледи все так трепетно воркуют?.." Пронеслось в голове у непонимающего гостя. Неужели, важная шишка праздника? Или, может, местная модница? Не даром ведь все так упорно нахваливают ее вечерний образ. В голове уже мозаично отпечаталось представление о той самой миледи: самый королевский вид на этом мероприятии, юное лицо и невежественный характер, аля типичная нахальная принцесса, которую разбаловали в поклоняющемся и льстивом обществе. Возможно, его представление слишком критично, резко и стереотипно, но имеет он право на свое воображение и фантазию, хотя бы в мире чудес и ночных ужасов? Все вокруг суетились, словно в муравейнике. Знать выпивала крепкие напитки за фуршетным столом, выхватывая наполненные хрустальные бокалы, в стать и оформление люстре, поднося к довольно ухмыляющимся губам. Разбирали с серебряно-бронзовых подносов, с резными ручками, в виде вьющихся стеблей, закуски, жадно и отторгающе чавкая, пальцами огибая края пищи и заталкивая в свои аристократические рты блюда, не пережевывая и сразу глотая комки влажной, но божественной на вкус, еды. От таких зрелищ единственным желанием в голове у юноши было покинуть это блистающее светом и пропахшее винтажем, богатствами и роскошью, место, что нынче не вызывало тех бурляще-шипких ощущений, как во время первого появления здесь. Но миледи...Сайхара был одержим идеей хоть мельком на нее взглянуть! Он хотел оглядеть своими зоркими темно-синими глазами изгибы ее прекрасного юношеского лика, облаченного в дорогую косметику, хрустально-сапфировые бижутерии и легкую, возможно пропитанную наигранностью, учтивостью и фальшью, улыбку, что будет встречать всех присутствующих. Нет, даже это слишком много! Он лишь хотел мельком проглянуть, хоть из толпы и жирных туш знати, на цвет ее девичьей кожи. Подобное пренебрежение в сторону столь знаменитой, в этом социуме, леди было через чур некультурным жестом со стороны Шуичи, не только как детектива, но и как мужчины в первую очередь. Однако сейчас его совсем не заботили нормы поведения, его любознательные, глубинного темно-синего оттенка, глаза уже направились на эпицентр всего невежественного и, порой, докучающего торжества. Неожиданно, свет начал затухать, оставляя перед потемневшим пустым пространством пестрые хаотичные радужные пятна, неприятно давящие на глаза, заставляя робкого и ожидающего юношу жмуриться. В конечном итоге все гости остались в кромешной темноте. Это пугало, но одновременно разжигало интерес парнишки к данному мероприятию. Темнота в этом зале была чем-то исключительно невыносимым, но и прекрасным по своей сути. Разбираясь в этом с некой ноткой философии, как это любил делать шатен, можно сформировать вполне разумное, приходящееся на современность, высказывание о том, что даже в богато обставленном и задекорированном зале можно остаться с одиночеством, тревогой и молчанием наедине, при банальном выключении света. И это несет за собой несколько подтекстов: прелесть и горе несметных богатств, тема одиночества среди широкого мира фантазий и свободного полета, тема обширного внутреннего мира и его пробоины, что нужно отрабатывать. Пока все эти мысли блуждали по закоулкам сложноустроенного мозга, шоу началось. Резко и тактично был поднят занавес над длинной винтовой лестницей, уходящей далеко вверх, отделанной неимоверно тонким слоем стекла на своих ступенях, вокруг которых была неоновая подсветка с ювелирными изделиями. Показались стройные, грациозные ножки, вышагивающие смело и уверенно вперед, коралловыми каблучками опираясь о стеклянную поверхность. Их хозяйка спускалась все ниже, плавно и безмятежно скользя ладошкой, замурованной в облегающую белую перчатку до локтя, по золотым перилам, то и дело проводя лишний раз одним пальцем настолько соблазнительно и кокетливо, насколько это было возможно. От ее чувства грации и полного безразличия к обстановке ощущалась определенно точная и ни с чем не сравнимая аура госпожи. Именно той, пред ликом которой все сию же минуту кланяются, которой приносят подношения, достойные ее личности, той, которой не стоит и труда казнить любого провинившегося по щелчку идеально, или можно даже выразиться гениально, отточенных пальцев, таких длинных и костлявых. Ей шатен уже заготовил место, чтобы пройти через ошеломленную толпу охающих и ошарашенных зрителей. Приближаясь к концу длинной и царской лестницы, общая картина внешности госпожи стала заметной и ее можно было лучше разглядеть. Да, это и есть "миледи", что произвела такой ажиотаж среди знати. И, все же, было в ней что-то знакомое. Нет, с подобными персонами такой репутации и характеристики детектив знаком не был, тем не менее-что-то в этой даме было такое, что герой уже встречал раньше. Что-то теплое, солнечное, на фоне этой львиной грации выдающее слабину в виде беспокойства и потерянности. И это "что-то" словно лежало на поверхности, до которой Шуичи не мог дотянуться. Необычайный инетерс стал для него катастрофой, что завела в подлую ловушку смерти под гнетом стыда. Парнишка решил довериться чувству дежавю и рискнуть подойти. Вульгарно ли это? Конечно же да, но в груди так больно затрепетало этими попытками осознания и осмысления, что о терпении не могло даже идти и речи! Нежными вытянутыми ладонями Сайхара раздвигал всю эту густую массу, что скопилась одним большим куском на двух сторонах от госпожи, не смея и шелохнуться. Это было весьма затруднительно, ибо нежные и чувствительные ручки не были готовы к подобным нагрузкам. Пробираясь далее, с каждым шагом юноша все больше переставал ощущать какое-либо пространство вокруг себя. Практически то же состояние, что и в самом начале. Вновь этот холодок, дувший за левым ухом и насвистывавший что-то, будто человеческий шепот лепетал и принуждал, навязывал, странные и отстраненные от тела шатена, мысли. Звучная и протяжная грустная мелодия раздавалась поодаль и никто ее не слышал. Ощущение, подобное комфорту и умиротворению. Как вдруг...Полная приглушенность всех существующих звуков, что плутали от стены к углу в этом зале. По ушам прорезался длинный доминантный септаккорд, идеально сыгранный на фортепиано. Воспоминания нахлынули, словно он вновь оказался в той зиме... *** -Ну спой мне что-нибудь, золотце!!-жалобными поскуливаниями выпрашивал друг сольный концерт у подруги. -Шуичи, прекрати...Ты меня смущаешь..-обсыпанная комплиментами и уговорами, Каэде сидела перед своим родным фортепиано и, закутавшись в плед, привычно перебирала пальцами с аккуратными недлинными ноготочками, покрашенными слоем прозрачного лака. На это детектив ответил лишь неловкой улыбкой, накладывая свою ладонь, значительно больше женской ручки Акамацу, на ладонь пианистки. -Давай ты сыграешь, а я подпою! Уверен-дуэтом у нас получится хорошо! -А знаешь, ты прав!-все тот же звонкий смех раздается по комнатке и пальцы занимают позицию на клавишах. Тот же доминантный септаккорд, с которого любила начинать композицию девушка, а заканчивать классическим тоническим септаккордом. Песня пролилась сквозь метель, бушующую на улице, а голоса слились в один вой, где мужской тонкий голосок пытался тянуть высокие ноты, постоянно запинаясь и сильно отдышиваясь, а женский помогал и служил опорой для повторения тех самых высоких нот. Умелые пальцы перебирали клавиши очень быстро, в движениях, парящих в воздухе и плавно приземляющихся на новую комбинацию, читался явный профессионализм. Они пели. Дуэтом. Но в песню эту было вложено столько эмоций и любви, сколько могло уместиться в их юных сердцах. Слова поднимались из глубин души и посвящались друг другу. Это чувство безопасности и искреннего ощущения дома, оно было словно камин, согревающий от уличных ветров и снега, горкой скопившегося на подоконнике. -Это так весело! А ты неплохо поешь, если немного тебя потренировать-сможешь петь получше меня, хаха!!-смеялась чуть вспотевшая блондинка. -Не преувеличивай! Ну, по крайней мере мы от души повеселились и ты спела таки мне, ахаха! -Повторим как-нибудь? -Обязательно! *** Слезы стали наворачиваться на дрожащие глаза, теряющиеся в толпе и не знающие, куда идти дальше. Зрачки значительно уменьшились, а любовь и тепло минувших лет заполонили голову. -Моя...Каэде...ЭТО МОЯ КАЭДЕ!!! Качающиеся и согнутые в коленях ноги сами стали набирать темп и бежать изо всех сил. Шуичи наконец плакал в открытую, не чувствуя отвращения, слабости, разочарования и...вины. Он плакал, настолько пропитанными чувствами слезами, что взгляни на него в реальности такого заплаканного-жалость и благородие сами напрашиваются на выход. Соль стекала огромными каплями часто, даже не успевая перейти на подбородок, опадая толстыми блинчиками на роскошный пол. Сам же подбородок неконтролируемо дрожал, образуя мелкие впадинки, а губы сами подворачивались друг под друга. Ноги припадочно бежали без остановки, а сам их обладатель не мог успокоиться, одержимый лишь одним желанием-добежать до нее и все ей рассказать, попросить искреннего прощения на коленях, умоляя ее вернуться. Он бы покаялся ей во всех грехах, выдержал бы болезненные пинки и удары за то, что он когда-то убил ее своими же руками. Утраченное счастье, скрашивающее тоскливую бесполезность в этом нескончаемом потоке безразличия, было единственным, ради чего юноша мог пойти на любые, даже самые жестокие кровавые жертвы. Изо рта брызгали в разные стороны вспененные слюни, который мешались дыханию во время бега. Он просто не может позволить себе вновь отпустить ее, как в тот раз. Сайхара закричал во весь голос, надрывая связки и сломано хрипя, видя пред собой свет и открывающийся вид на прямую осанку, играющую для публики на привычных аккордах. -КАЭДЕ!!! Пианистка остановилась и удивленно повернула голову на зов из толпы, что был ей знаком лучше, чем кому-либо другому. Ее удивленное лицо вдруг заполнилось эмоцией неожиданной скорби, а глаза стали краснеть, между тем наполняясь слезами и пытаясь сдержать их в себе. Шуичи наконец добежал и, не останавливаясь, в беге обнял свое жизненное сокровище, которое он не мог забыть столько лет. Сейчас она выглядела так изящно и аристократично, но он понял таки, что же выдавало его домашнюю и вечно хохочущую Каэде-ромашковый запах от ее таких же шелковистых волос. Он, как и в далекие времена любви и надежды, зарылся покрасневшим и сопливым носом в ее волосы, вдыхая полной грудью запах родной подруги. Шатен ревел ей в плечо, крепко хватаясь руками за ее спину и вжимаясь в нее так, чтобы она больше никогда не уходила. Его слезы медленно пропитывали дорогое платье, оставляя огромное пятно на рукаве, но он продолжал держать ее и просто жалобно плакать, словно впервые. Последняя слезинка спала с длинной черной ресницы и, спустившись к плечу, впадая в общее соленое пятно, исчезла с напуганного лица. Сейчас он был таким дрожащим и беспомощным, словно маленький ребенок, потерявший свою маму. Руки шатена отпустили пианистку и из уст, еле слышно, мямля и съедая половину слогов, вывалилось: -Я так по тебе скучал... Акамацу прикрывала половину лица рукой, чтобы не было видно ее слез и заплаканных глаз, но маленькие, поблескивающие на свету огромной люстры, дорожки итак все подтверждали. -Ты ведь останешься со мной?...Ты больше не уйдешь?.. Девушка продолжила молчать и послышалось ее всхлипывание, после которого она демонстративно отвернулась спиной к лицу парнишки. -Почему ты молчишь?...Ты снова меня бросишь?...-словно говоря все это в пустоту, герой так и не слышал ответа.-Так я и думал... Сайхара отвернулся и вновь ощутил ту горечь, то жжение под небом языка, ту сухость между стенками горла. Тот прилив отчаяния, что перевоплощался в разветвленные на огромное, бессчетное количество страхов. -Прости, Шуичи...Я никогда не вернусь... После этих слов его словно пронзило раскаленным ножом, кожа будто расплавилась в месте сердца, кровь горячим потоком хлынула из раны, а слезы лишь дополняли всеобщую картину убийства. Такого больше он не мог терпеть. Юноша отстраненно унижено и опозорено опустился на все еще дрожащие колени, не ощущая ничего внутри. И стоило лишь сну начать растворяться, перемещаясь обратно в тусклую реальность, крик безвыходности и отчаянного безумия решил стать завершением этой встречи. Напрягшись всем своим телом, широко открыв рот, чтобы было видно все зубы, подогнув язык, все никак не отошедший от слез минуемых дней, и вытянув из себя все эмоции, скопившиеся в его мыслях, душе и теле-он выдал крик. Он был поистине невыносимым и вызывал только лишь негативные эмоции. Этот крик был тем глотком воздуха, который нужен был травмированному шатену. Почти осевший и грохочущий моментами голос волнами скакал по низким и высоким нотам, вынося за собой остатки каких-либо чувств. Горло стало болеть, а голос дрожать от таких нагрузок, голосовые связки тоже не выдерживали, поэтому буквально через две минуты голос почти пропал и все, что было слышно- словно повидавшее не один век страдания хрипение, выговаривающее что-то о своей никчемной жизни. Зал и все его посетители уже исчезли. Остался лишь Сайхара. Черное пространство надвигалось на него и поглощало своей волной, оставляя позади лишь кусочек напольной розы, в центре которой красовались три маленькие капельки, пропитанные горем, обреченностью и потерянностью. *** ~Chapter three: Reunion Contract/Контракт воссоединения 𝙷𝚊𝚟𝚎 𝚢𝚘𝚞 𝚏𝚒𝚗𝚊𝚕𝚕𝚢 𝚌𝚘𝚖𝚎 𝚝𝚘 𝚢𝚘𝚞𝚛 𝚜𝚎𝚗𝚜𝚎𝚜?...𝙸 𝚍𝚘𝚗’𝚝 𝚝𝚑𝚒𝚗𝚔 𝚒𝚝’𝚜 𝚠𝚒𝚜𝚎, 𝚋𝚞𝚝 𝚕𝚘𝚟𝚎 𝚜𝚑𝚘𝚞𝚕𝚍 𝚊𝚕𝚜𝚘 𝚋𝚎 𝚎𝚖𝚋𝚘𝚍𝚒𝚎𝚍~ *** Черта. Мел. Свечи. Последнее, что помнит Сайхара в этой тускло-серой расцветке, от которой в глазах начинало зудить, а в голове-сверлить. Усталость и бездумие-то, чем руководствуется отчаянный человек, у которого выход-лишь отсрочка, лишь небольшой перекур перед привычным стечением надоедливых обстоятельств. Это ли не безумие? Это ли не алчность и немощность? Конечно, судить человека, не зная его натуры-легко. Однако ощутить то, с чем он каждый день сталкивается, но все еще пытается выбраться из капкана смерти-намного труднее. Не стоит осуждать и нашего героя, ведь Шуичи всего на всего временное тело, наделенное разумом и чувствами. Грубо говоря-одноразовая перчатка, которая окажется на переработке после службы более высоким по статусу людям. Его тело дрожало. Дрожало, предвкушая заранее то, через что ему предстояло пройти. Однако чувствовал ли он страх? Нет, конечно нет. Он был зависим от своей Каэде, но уже неизлечимо. Это привычка, от которой он не в силах избавиться, его личный бред сумасшедшего, его благоуханная и дорогая сердцу...Ради нее он был готов отсчитывать минуты до своей кончины, готов был барахтаться в пространстве, харкаться кровью и пытаться ухватиться за плоский пол ради спасения, ради нее он был готов мыслить неразумно, идти против системы и логики, он был готов заменить все свои домыслы, если бы она того захотела. Он все время лишь пытался попасть в свой рай, к которому лежала нелегкая дорога. Рай, по имени "Каэде Акамацу", к которому вел длинный стебель. И парнишка был всегда готов взбираться по нему, готов был к паденью, к боли и крови. Он всегда полз, карабкался и сжимал крепче в израненных окровавленных руках с занозами и мозолями, чтобы не упасть, сбалансировать и остаться на своем хрупком канате как можно дольше. Однако в конечном итоге он всегда падал. Падал с огромной высоты на каменный пол. Ломал себе ребра, колени, позвоночник. И никогда не покидал стартовую точку. Он пытался, всегда. Заведомо зная, что у него не получится, что он вновь сорвется и руки лишь предательски потянут его ко дну. Но ему просто нравилось пытаться. Нравилось приходить к этой незамысловатой точке каждый раз, и лицезреть ангельский свет там, наверху. Он всегда заполнен лишь желанием попасть в своей рай, не давая никому добраться до него, но и не давая себе позволить дойти. Это была гонка. Гонка, в которой бегун был лишь один. И он должен был бежать так, словно его обгонят, словно кто-то вырвется вперед него перед самым финишем. Его сердце заполняла эта одержимость, которая как никотин впивалась своими шипами в легкие, заставляла извергать из себя окровавленные лепестки, пропитавшиеся багровым оттенком. Отголосок в голове подгонял, повторяя, что ничего не выйдет и рай останется заброшенным навсегда. -Прошу, пожалуйста...-покрасневшие глаза тряслись и метались по полу, пытаясь поспевать за двигающейся рукой, вцепившейся в мел, и были готовы вот-вот выпустить столько соленых ручьев, сколько в них можно было утопить боли. Старая, но такая близкая сердцу кепочка как обычно была на своем хозяине и словно повесила свой одинокий козырек вниз, выражая тоску и всеобщий траур. Она словно уже слилась с разумом Шуичи и чувствовала, как его изнутри терзает это чувство...Она хочет помочь, но чем же? Из-под козырька показался розовый лоскут пушистой ткани с фетровой ноткой на ней. *** -Шуичи, ну что ты у меня за неряшка такой!-раскинув руки в боки и смотря снизу вверх на друга, проговаривала Акамацу.-Пошел на встречу с Кайто и порвал кепку! Ну как так можно?-шуточно отчитывала она Шуичи. Осматривая козырек и небольшую дырку в нем, Каэде показушно надувала губки и делала вид, словно друг сделал что-то плохое. Грубо говоря, отчитывала, как мать ребенка за плохой проступок. -Прости, Каэде! В следующий раз я буду аккуратнее...-виновато говорил шатен, почесывая затылок и жмуря глаза так, что они начинали слезиться и неистово дрожать. Блондинка лишь приподняла кепку и заправила торчащие из-под убора темно-синие волосы с изумрудными отблесками за маленькое белоснежное ушко, чуть подвернутое краем к низу. Детектив так обожал прикосновения Каэде, словно это и есть рай воплоти. Она всегда так аккуратно и нежно касалась своими восхищающими пальчиками до ушей парня, так же заправляя волосы и проводя подушечкой большого пальца по его затылку, оставляя маленькие, еле ощутимые, белеющие царапины. Это заставляло возникать чувство теплоты внутри, словно в Шуичи расцвел летний папоротник, такой яркий и привлекающий, такой странный и непонятный, но выращенный излюбленной пианисткой. В такие моменты Сайхара задумывался: "А могу ли я касаться её тела?". Ответ плавал на поверхности: "Конечно нет". Он боялся опорочить этот сверкающий гладкий фарфор своими руками, словно боялся разлить стакан чернил на белоснежную выглаженную скатерть. -Ну, в любом случае, твоя рукодельница Каэде все починит и заштопает!-гордо поднимая подбородок и дурачась, девушка интригующе полезла в свой карман. Через небольшую женскую ручку показался лоскут светло-малиновой ткани, такой пушистой и с приятными ворсинками. Лоскут был подписан с обратной стороны, но юноше не удалось разглядеть мелкую роспись тонкой нитью. Пианистка терпеливо приступила к своему занятию, закрыв взор друга за его кепкой, из-за которой послышалось смущенное мычание. Из под козырька была видна лишь улыбка девушки, которая втянулась в процесс и водила рукой вверх и вниз, протыкая плотную ткань иголкой и делая аккуратные стежки. Она не излучала присущего блондинке жизнерадостного веселья или игривости, она была словно прощальной. Словно так она провожала друга навсегда, настольгически любуясь им в последний раз. -Готово! Как новенькая!-Акамацу поправила головной убор, любуясь проделанной работой. -Каэде, все хорошо?...Ты какая-то грустная... -Тебе показалось!-лживо отмахиваясь, девушка лишь смотрела в глаза собеседника.-Это мой подарок тебе! Храни эту кепку и не отшивай заплату...это будет моя частичка, которую я оставлю тебе на память! -Каэде?... -Тс...Я всегда с тобой... *** Дочерченный круг на весь деревянный пол стал причиной, по которой пришлось наконец разорвать дорогой подарок. Слезы сами наворачивались, смотря на этот жалобный, но такой дорогой сердцу кусочек ткани. Он обещал. Но что на счет его Каэде? Она тоже обещала, что никогда его не оставит. Что всегда будет рядом. Побелевшими от мела пальцами он ухватился за подарок, от которого все еще пахло ромашками, все еще веяло тем юным временем. Он просто вырвал его. Оторвал не от ткани, а от сердца. Словно на этой заплате держался весь его внутренний мир. А сейчас лишь беспокойство и предсмертное отчаяние заполняло его сосуд. Стенки склянки уже не выдерживали тот объем печали, который он в себя уместил. Ему оставалось лишь положить лоскут в центр конструкции и произнести пару фраз...залив все своей кровью. -Как же давно я хотел сделать это...-холодное лезвие плохо наточенного ножа было вплотную прижато к запястью. Это было так мерзко и больно, один резкий скачок по тонкой глади руки и кровь хлынула ручьем, заставляя шипеть от неожиданных неприятных ощущений. Алый ручеек потек по сжавшейся руке, осторожно пробираясь к пальцам и пересекая горизонт. Вот, наконец, одна из капель пролилась на розовую ткань, превратив яркую и уютную заплату в тревожное и траурное предзнаменование. В какой-то момент Шуичи стал осознавать, что шрамы-заживают, а эта поминутная, запечатленная в мгновениях, пульсирующая боль-она по-настоящему ценна. Ведь она бодрит, восполняет твое ощущение баланса. Утонченная, филигранная, прекрасная-слова, подходящие под описание этой новой боли и Каэде одновременно. Есть между болью и пианисткой нечто схожее, благодаря чему Шуичи так сильно рвется в объятия страшной боли, агонии, истерики. Потому что иногда, когда его тело уже не выдерживает мучений, он видит Каэде и хочется задать ей всего один вопрос: ты довольна? Но скоро...Уже очень скоро он сможет спросить у нее лично, практически вживую. -Каэде...Милая Каэде!..Скоро мы снова будем вместе.-юноша ухватился за окровавленное запястье и, любуясь тем, что у него вышло в итоге, брезгливо отвернул голову в сторону, осознавая, какой же он все-таки монстр. *** -Нет...-руки дрожали в сумасшедшем ритме, словно ломаясь, лишаясь, медленно и болезненно, костей и кожи. Словно огненный хлыст прошёлся по запястьям, руки не слушались и своевольно блуждали по краю полосатой кофты детектива, сжимая и без того помятую ткань от шока и несдерживаемого потока эмоций.-Этого быть не может... Глаза были опущены в пол, чтобы не видеть, кто сейчас был помечен убийцей и виновником смерти зеленоволосого паренька по имени Рантаро Амами. Слезы сами наворачивались на стеклянные, словно опустевшие, глазки, но Шуичи со своей мужской стойкостью, проглатывал их, ментально корчась в истерике и трагически купаясь в водопаде, спускавшемся из горла прямиком к убитому сердцу. -Итак! Поздравляю, убийца найден! Молодец, Сайхара Шуичи, ты раскрыл это дело с детективной точностью, как и надлежит твоему абсолютному таланту!-черно-белый медведь Монокума радостно завопил, предвкушая первое наказание и ту волну отчаяния, которое принесет казнь. -Каэде...Это была ты?..-все еще пытаясь держать себя в руках, шатен выдавливал эти слова по слогам, язык будто придавило, казалось, даже сильнее, чем доверие и любовь. Блондинка лишь предательски оскалилась и опустила макушку вниз, говоря еле слышно и бормоча что-то под нос, словно ее подменили. А ведь еще совсем недавно она помогала каждому, кто в этом нуждался, одаривала всех своим оптимизмом и солнечной улыбкой. И вдруг...Произошло это. Словно убийство Рантаро было изначально в ее светлой голове. Сейчас ее ангельский облик был очернен в глазах детектива, словно кто-то поставил на его любви крест. Так ему тогда казалось. Резало, как ножом, все тело изнутри, оставляя несовместимые с жизнью порезы, кровоподтеки растекались по всему нутру и так и выпрашивались сойти на ружу. -Это была я. Я убила Рантаро Амами. Я, Каэде Акамацу, абсолютная пианистка, признаю, что в смерти нашего друга виновна я. Ненавидьте меня, оскорбляйте меня, презирайте. Мне плевать, что обо мне скажут. Но...Перед тем, как я погибну в наказание за свой поступок, я бы хотела дать вам всем наставления, и я настаиваю, чтобы вы прислушались! Я прошу лишь одного-не позволяйте отчаянию сбить вас с ног. Я понимаю, что с каждым разом мотивы будут все жестче, а доверия с каждым разом будет все меньше, но пожалуйста...Не сдавайтесь! Не теряйте бдительность и будьте начеку. Старайтесь как можно сильнее, чтобы вычислить мастермайнда...Я верю в вас, мы победим в этой игре! И да...Простите меня, Шуичи и Рантаро...Простите. Я понимаю, что этих слов будет мало, но я лишь хочу, чтобы вы оба смогли отпустить это. Вы были моими лучшими друзьями и мне очень жаль, что я предала нашу дружбу. Надеюсь, я смогу искупить вину своей смертью. Прости, что обманула, Шуичи...Прости, что не смогу быть с тобой всегда... -Нет... -Ску-у-у-ка! Итак, мне плевать на ваши предсмертные сопли, я слишком долго ждал! -Нет! -Время наказания! *** -Прошу...Прости меня, Каэде.-потерянный взгляд вновь и вновь пытался найти объяснение, зачем он сейчас на все это идет и как он докатился до такого. Губы дрожали, но продолжали шептать. Как тогда, в заброшенном и разрушенном храме. Шуичи на самом деле уже давно размышлял, что скрывается внутри? За этими хрупкими и скрипящими, от скорби и усталости, костями. За этим смазливым личиком, постоянно лгущим самому себе в отражении, что все чудесно. За этой тенью, которая напоминает потерянного и забытого ребенка-отребье, которому не следовало рождаться. И его склад ума пришел к следующей картине: внутри этого хрупкого и нейтрального молодого человека скрывается время. Вечность. Именно время способно уничтожить все и вернуть одновременно. Именно вечность способна свести с ума и стать мечтой одновременно. Внутри него, шатена, механизм, который работает с постоянными сбоями и извергает машинное масло, которое топит самого детектива и тянет на дно, прилипая к его истинному "я". А кто это "я" на самом деле? Он слеп, пока смотрит на себя сам. Но если взглянуть другому, совершенно незнакомому человеку? Его настоящее "я"-ангел. Ангел, несущий жизнь, слезы радости, улыбки, смех, справедливости. Судьба жестоко выдрала ему крылья и поместила в клетку, собранную из страха, отчаяния и...травмы. Вины. Его клетку легко разрушить, а крылья легко вернуть. Как? Признать, что даже время больше ничего не изменит. Перестать быть ходячим будильником. Дать стрелкам двигаться дальше. Как жаль, что рядом нет человека, который объяснит ему, как это сделать. Пока что нет. Он потерял такого человека. Потому, что не любил? Любил безумно. Потому, что не ценил? Ставил выше самого себя. Потому, что был другим? Они дополняли друг друга. Так почему? Потому, что так решила судьба. Нельзя просчитать все, продумать ход всех действий. Нельзя винить себя за чужие ошибки и за то, что ты пытаешься их исправить. Нужно винить себя лишь за то, что ты когда-то этого не понимал. Наконец, ритуал был завершен. Давний приятель наконец подарил потеряшке возможность обрести свой рай, свой дом, свое укрытие. Губы поджались. Кусочек ткани одиноко валялся, словно его никогда и не было и словно это была лишь побрякушка, не играющая никакой роли в жизни юношы. Руки, будто лишенные жизни, разъехались в разные стороны и жутко покачивались возле коленей, словно парнишку парализовало. Зрачки словно стали не больше соринки, дико трясущиеся и напуганные, словно все это опять глупый сон, от которого душу будет рвать на куски. Слезы. Наконец. Они кончились. Все до единой. Больше никакой горечи в горле, больше не першит в носу, больше нет чувства, словно задыхаешься. Сосуд лопнул, некрасиво растекаясь жидкостью в помещении. Дрожащая рука начинает подниматься из последних сил и тянется к ней...к Каэде. Она снова здесь. Снова рядом. Снова может обнять его и прошептать на ухо, какой он милый и хороший друг. Снова может увидеть его краснеющие уши, когда она улыбается. -Не верю... Полупрозрачный призрак стоял перед ним, как-будто Акамацу сошла с фотографии или просто воскресла. Тот же рост, маленький, по сравнению с которым размеры детектива казались гигантскими. То же милое лицо с розовыми живыми щечками, которые смешно раздувались, когда девушка злилась, и которые разъезжались, когда рот расплывался в лучезарной улыбке. Тот же наряд, который пианистка обожала и застирывала каждый день, чтобы завтра вновь выйти в свет в том же костюмчике. Тот же рюкзачок, в котором всегда могло найтись все самое необходимое. Те же пальцы, привычно скачущие по клавишам на музыкальном инструменте и которые так приятно касались тела шатена. Только волосы больше не пахнут. Больше нет того запаха, который гипнотизировал парня и который он мог вдыхать вечно. Из-за этого рука мгновенно опустилась и остался лишь неприятный осадок от осознания того, что ту самую Каэде больше никогда не вернуть. -Каэде...Давай обнимемся? -Конечно, Шуичи! Иди ко мне, я тебя так заобнимаю! Он растеряно встал и пугливо стал идти к ней, его девочке, которая вновь улыбалась и уже встала в позу для обнимашек. Стопа осторожно наступает на холодный пол и каждый шаг дается с болью, каждый шаг все ближе к черте дозволенного. Сейчас...Он переступит эту линию и поймет, насколько беспомощен, насколько жалок и насколько несчастен. Но это неважно, абсолютно неважно. В конце концов, ноги останавливаются, а сам Шуичи не может пошевелиться. -Не хочу...-вдруг он переходит на крик.-НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ Я ЭТОГО ДЕЛАТЬ. ТЫ НЕ МОЯ КАЭДЕ, Я НЕ ХОЧУ ЗАСТАВЛЯТЬ СЕБЯ ДУМАТЬ ИНАЧЕ! НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ ТРОГАТЬ ДРУГИХ, ДАЖЕ СЕБЯ, НЕ ХОЧУ, СЛЫШИШЬ? ДА, Я СОШЕЛ С УМА, НО МНЕ ПЛЕВАТЬ. НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ БЫТЬ СЛАБЫМ. ХОЧУ... Парень вновь упал на колени и закрыл лицо ослабшими руками, чтобы не видеть всего этого. Казалось бы-все должно было закончиться здесь и сейчас? Страдания должны были кончиться и океан сожалений должен был смениться на небольшой пруд счастья, возможностей и комфорта. -Я знаю, как это закончить. Уже пора. Наконец, игнорируя присутствие здесь этого фальшивого манекена, Сайхара принес стул. Поставив его под люстру в зале, он поспешно повесил на один из крючков люстры плотную веревку. Завязав ее в виде петли, Шуичи встал на деревянную мебель босыми и продрогшими ногами, ощущая легкость и окрыленность. -Прости меня, Каэде. Мы оба лгуны, что не держат обещаний... Пугающая темнота накрыла разум, словно тело накрыли тканью. Незаметно для самого детектива, шея уже опиралась на колкую веревку. Тонкие пальцы охватили овал петли и согревшиеся ноги отпнули табурет в сторону. Больше нет слез, нет боли, нет вины. Только покой и умиротворение. Только он и его Каэде. Навсегда. *** На бумаге ставится жирная точка, а в сценарии появляется крест. Жирный, стекающий черными густыми каплями вниз, изводя всю белизну. Посмертный крест. Листы переворачиваются в спешке и останавливаются на начальном листе. Большими кровавыми буквами было написано: Шуичи Сайхара.