Длиною в вечность

      Говорят, влюбиться можно всего за четырнадцать сотых секунды, если это, конечно, настоящая любовь.

У них с Гуаньшанем никогда не было настоящей любви.

У них вообще никакой любви не было. Всё, что у них было, это удары-драки-ярость-злость, ноющая в груди и, собственно они сами. А теперь что останется? Да, Хэ Тянь, что блядь останется после всего этого? Опять доверишься брату, опять поверишь в его хладнокровное «закопал», после коего лик святейшего из всех ангелов стал прокляты бесом, чтобы через десять лет увидеть постаревшие, но всё так же ярко светящиеся добротой чёрные глаза-бусины старого, но такого верного пса. Пса, который тебя не забыл.

Между прочим, сейчас псина — не Гуань.

Хэ смотрит в ночное небо. Звезды складываются в не ясные глазу знаки. Небо такое свежее и яркое. Прохладный воздух окатывает лицо холодной водой и зажимает в тисках, не давая вдохнуть. Глаза отчаянно слезятся, и только черт знает, что позволяет Тяню держать себя в руках. Покорная цепная собака, адский цербер о трех головах, лижущий коленки, не Мо, а Тянь. Хэ пытался приручить это рыжее грубое недоразумение, заставить следовать за собой, разбить в пух и прах, растоптать грубым сапогом, а потом нагло уйти и бросить. Сделать, как всегда. А что в итоге. В итоге то что. В итоге Тянь сам на себя надел этот ёбаный поводок, дал в руки Мо и приказал держать со всей силы, и не в коем случае не выпускать. Жадная до ласки чёрная псина с страшной мордой и добрыми глазами. Куда эта псина без хозяина? Что она без него может. Да ничерта. Ровным счётом нихуя. Ни-ху-я. Без страдающего, нежного, кажется, просящего прощения взгляда карих с янтарной каёмочкой глаз, жизнь вновь станет чёрно-белой. Тянь сам вновь посеерет, изчезнет счастливая улыбка, исчезнет огонёк в глазах.

Он блять сам просто исчезнет.

За те самые четырнадцать сотых секунды, за которых он успевал влюбляться в Гуаня снова и снова, и, сука, уже сбился с счёта того, какой по счету раз — следующий.

А может, брат всё же завтра приедет и скажет, что отец согласится на условие «учусь здесь, посещаю тебя каждый день»

***

Говорят, чувство ненависти в человеке сильнее всех остальных.

Мо Гуаньшань ненавидит Хэ Тяня.

Ненавидел.

Всё таки остальные чувства ненависть в Рыжем перебили с лихвой. Остальные чувства не дали на сегодняшнем спектакле разбить Хэ рожу, как только он освободился от верёвок, потому что тот стоял с ненормально грустным для себя ебальником. А потом тихо прошептал:

«Я уезжаю»

Всего два слова. Обыкновенные, самые заурядные два слова, которые каждый день, каждый час, каждую минуту, каждые четырнадцать сотых секунды, говорят люди по всему миру. Интересно, кто-нибудь считал, как часто люди бросают друг-друга. Два уёбощных слова барабанной дробью врезались в уши, осознанием прокатились по мозгу, спустились хрипом отголосков сигар по венам, током ударили в мизинцы и остановили летящий в рожу к Хэ кулак. С разодранными костяшками кулак левой руки. Гуань распахнул глаза, проморгался, увлажняя белки глаз, застыл в немом крике. Из множество раз разбитого-зашитого рта, сорвался с языка тихий вздох и полуплаксивое:

«Когда?»

Тянь чуть заметно дрогнул и закрыл глаза. Чёлка лохмотьями упала на лоб. Только сейчас Мо просмотрел в этом идеальном облике, в очередной маске, то самое нежное и личное, которое Хэ успешно скрывал от всех, кроме него. Грустное и фарворое нечто. Наверное, это и есть душа Тяня.

«Завтра»

И если бы Гуань был хоть на каплю умнее. Если бы, блядь, был сдержанее. Лучше. Идеальнее. Он бы посочувствовал. Он бы потрепал чужие волосы. Он бы прижал Хэ к себе, щекой в плечо, и долго бы обещал ему, что они будут списываться каждый день, что Тянь сможет приезжать на выходных, что Мо его никогда не забудет. Он бы сделал всё ровным счётом как в сопливой дораме. Сделал бы всё правильно, совершенно по-тяневски. Вот только это — жизнь, а не сопливая драма, а он — не Хэ Тянь. Поэтому он всхлипнул, глотая слезы. Сжал руки в кулаки, прожимая короткими ногтями ладонь до крови, обижено взглянул на Тяня и выбежал из школьного толчка. Он ничего ему не сказал. Он мудак. Официально. Самый мудачный мудак из всех, что живут на белом свете. Он даже хуже Хэ. Он жил остаток дня как в трансе. Половина школьного дня, обед, работа, попытки ужина, опять работа. И отпустило только дома. Только с скрипом замка старой двери, только после увиденного силуэта спящей матери — такой сильной и прекрасной женщины в таком злом и жестоком мире, только сев за конспекты, формулы, тетради, Мо уронил голову в них и завыл усталой, заебавшейся жизнью псиной. Потому что пусто. Там, за ними, за этими бесконечными листами с уравнениями — ничерта. Нагретое мобилой, на которую, просто обязаны приходить новые идиотские длинные фразы с кучей запятых, и звонить уведомления об ответах с бесконечными восклицательными знаками, где должны покоятся недо-пошлые фото и улыбающиеся лица, где должен быть открыт звонок Тяню и происходить тихая перепалка ругательствами, там теперь пусто-пусто-пусто. Блядь. Там теперь всё остыло и никогда не согреется. Там, наверное, как сейчас в сердце Хэ — за столь долгое время впервые оттаявшие от усердной работы и заботы льды теперь вновь вырастают, удалённые, казалось бы, как зуб мудрости с корнем. А Гуань так и не сказал ему ничего на прощание.

«И мы разойдёмся, как в море корабли»

Фантомные слова откуда-то из далёкого прошлого разрезают череп, и стучат, стучат, стучат по стенкам мозга, наигрывают на лире ужасной песней Дьявола об одиночестве, которое было и будет после Тяня. О той жизни, где не было выебонских шуточек, не было постоянных ночёвок и ужинов, не было задорного смеха в их квартете, который мог бы никогда не существовать, не было того взгляда за спиной, когда чуть повернёшь голову, чтобы высказать очередное в сторону Хэ, влавствующего, гордого и такого, всё же, чертовски охуительного. Не было опоры и поддержки. Рук с тонкими пальцами и выпирающими венами у запястий, которые поймают всегда, и не важно, в какую яму ты упал на этот раз. Рыжий разрывает страницы школьной тетради и стукается головой о стол. Глухой стук и тупая боль не приводят мысли в порядок. В голове вертится всё то, что Тянь для него делал, вертится то, кем Хэ был для него, и что не попрощаться с ним, не только бесчеловечно и подло, но ещё и глупо. Мо смотрит на время на разбитом экране. Его, вот же блядь, приветствует три рожи: его, как всегда недовольная, ржущая, Цзяня, и выебически улыбающаяся, Тяня. Почти двенадцать ночи. Метро уже не ходит. На экран падает одно единственное уведомление. От Тяня. Сердце на пару ударов замедляется, чтобы потом зайтись голосом с новой силой. Гуань трясущимися руками открывает чат. В зобу дыхание спирает, когда он в третий раз пробегает глазами по сообщению.

23:47

«Малыш Мо, я знаю, ты меня не забудешь»

У Рыжего окончательно сносит крышу. Телефон летит в карман вместе с ключами. Гуань вскакивает со стула, отшвыривает тетради и выбегает на лестничную клетку, едва ли заперев дверь. Ну и посрать, что метро не ходит. На своих двух значит доберётся. Тут что, два часа всего. Только бы успеть. И Рыжий бежит. Мчится, как ветер. Наплевав на правила дорожного движения, на редких прохожих, удивляющихся рыжему урагану в такое то время, на машины, которые наровят сбить, и банды хулиганов, желающие любезно накормить земелькой за то, что не на своей территории. Сейчас ему плевать на абсолютно всё. Потом как-нибудь и маме объяснит, и сам поймёт, потом, всё потом. Он бежит так быстро, что вполне мог бы обогнать Дьявола. Бежит, разрушая ритмичную, тихую жизнь ночного города, чтобы сказать Хэ Тяню на прощание самое важное.

Он его не забудет, потому что Тянь — единственное во всём мире, что Мо не ненавидит.

***

Ночное небо всё же прекрасно. Тянь выдыхает тоненькие струйки дыма в холодный воздух. Табачный дым поднимается в воздух словно облако и растворяется где-то там, в глубине. Какая это по счёту сигарета за последние два часа? Пятая или шестая? А в прочем, не суть. Тянь садится на пол и долго смотрит в небо неморгающими глазами. Наверное там, в Америке, где он будет доучиваться, небо совсем другое. Странный звук, будто из иного мира, отвлекает Тяня от потока затуманенных мыслей и неба. Недовольный взгляд серых глаз бежит по пыльному полу, чемодану и рюкзаку, куда упакованы все немногочисленные пожитки, останавливается на двери. Понимает, вот он, источник шума, дверной звонок. И тот, в подтверждение, звонит ещё раз. Тянь со скрипом поднимается и идёт к двери, разминая суставы шеи и пальцев. Какого хуя кто-то забыл в его обители ночью. Стоит только открыть дверь, в прихожую влетает нечто, похожее на огненный ураган, и чуть не сносит Тяня с ног. Глаза, так долго смотрящие в тьму, привыкают к свету из коридора лестничной клетки и яркости рыжего ещё пару мгновений. Хэ удивлённо распахивает глаза, часто-часто моргая, и томно выдыхает, глядя на то, что казалось бурным ненастием природы. Тихо произносит:

«Пришёл»

Гуань проводит дрожащей рукой по волосам, поднимая те, и опирается плечом на дверной косяк. Узкая грудная клетка ходит ходуном, то сужаясь, то расширяясь, рот открыт как у уставшей псины, в надежде поймать побольше воздуха. Мо облизывает обветришиеся губы, и хрипло, ещё не отдышавшись до конца, произносит: —Я тебя не забуду, но не ненавижу — Такое глупое, нихуя не красивое, не витиеватое предложение, похожее на фразу обиженного пятилетки. И оно должно передать всю суть тех огромных раздумий в голове Шаня, которые сложились в единый пазл с тем сообщением. Мо никогда не умел красиво говорить. Тянь поймёт и так. И Тянь понимает. На губах расцветает откровенная, счастливая улыбка, в глазах уже не просвечивает, а ослепляет фарфоровое, нежное и такое, мать его, открытое нечто, которое было названо душой Хэ. Он бросается на шею к Гуаню, выбивая из него остатки кислорода. Сердце колотится в груди с страшной силой и громкостью, и ничерта не понятно, своё это или чужое. Они сейчас так близко, так впирают друг в друга, что кажется, что дистанции между ними не осталось никакой. Совсем. Что оглушительный стук сердец слился воедино, что сейчас их не разделяют ребра, кожа, лёгкие. Что они рядом, вместе, так близко-близко, что колотятся так сильно, что в барабанных перепонках гудит. Кажется, что если сжать спину чужой ладонью чуть крепче, она спокойно пройдёт внутрь и коснётся двух сердец. Спустя несколько минут, длиною в секунды, Тянь отрывается от Мо и долго, изучающе, совсем как в первый раз, глядит в глаза. Старается запомнить, отпечатать в памяти с грифом совершенно секретно, эту дергающуюся радужку светло-коричневого цвета, эту золотисто-янтарную каёмку вокруг суженного в темноте, как у кошки, зрачка. Эти подрагивающие, пушистые ресницы и капельки слез в краях глаза. Слез, похожих на два маленьких алмаза, которые Тяню дороже всех богатств мира. Четырнадцать сотых секунды кажутся вечностью, но Тянь смотрит ещё дольше. Чтобы Мо запомнил, заучил, зазубрил его взгляд. Чтобы точно испытал то же, что и Хэ, смотря в чистые очи. Тянь осторожно опускает взгляд, понимая, что ещё немного, и он осплепнет от света в глазах его солнышка. Он опускается тёмной головёшкой н чужую грудь, льнет к шее и утыкается лбом в неё. Гуань кладёт ладонь на затылок и осторожно начинает почёсывать, перебирая тёмные пряди. Кажется, Тянь сейчас заурчит от удовольствия. —Зачем? — Голос у Мо по прежнему дрожит. —Перевели в другую школу — Хэ понимает вопрос без ненужных дополнений. —Надолго? — Шань, кажется, вот-вот заплачет. —Пока не знаю — Хэ отрывает от чужой спины левую руку и бережно, даже мягко, вытирает большим пальцем побежавшие из светлых глаз горячие, соленоватые слёзы. Мо прижимает его головой к груди ещё сильнее и тихо, совсем бесшумно плачет. Тянь осторожно подхватыает его под бедра и несёт в глубь квартиры. —Малыш Мо, пожалуйста, не плачь — Томно протягивает Тянь, опуская Рыжего на спину и ложась сверху. Вытирает чужие слезы, глядит в глаза и ждёт в тех позволения сцеловать солёные капли. —Иначе я тоже заплачу, а я такой страшный, когда плачу — Хэ подло врет. Он лет с семи не плакал, так что точно сказать это не возможно. —Ты такой уёбок— Рыжие ресницы трепещутся, Шань хлюпает носом и закрывает глаза. Хэ поднимается выше, целует сначала за ухом, упираясь носом в рыжие прядки, пахнущие мёдом и совсем немного смолой, затем спускается дорожкой поцелуев к глазам и слизывает горячие капли. Солёно. Рыжий краснеет. Алые пятна ползут из ворота майки по шее и лицу, кончики ушей становятся совсем красными. Некрасивые, неравномерные пятна смущения. Они ему не идут, но это так, блядь, мило. —Будешь мне писать? — Мо отворачивается ненадолго. Такой покорный взгляд Тяня смущает. —Каждый день — Хэ криво смеётся и переплетает ноги с ногами Рыжего, снимая носком с него ботинки. —А на каникулы приедешь? — Мо отчаянно пытается найти в душе те привычные желания: обозвать, покрыть матом, избить, убежать в крайнем случае. Но ничего из этого нет. Просто пусто в этом плане. Всё заполняет откровенность, дурацкая нежность, дурацкое желание обнимать Тяня, запуская в душу ещё долго-долго, ведь он уже завтра уедет. —Сам как думаешь? — Тянь улыбается во все тридцать два и оставляет лёгкий поцелуй на чужой шее. Сейчас можно. Они оба понимают, что сейчас не только можно, но и нужно. Между ними не осталось никаких стен, никаких преград, никаких масок и прочего. Голая правда, открытая душа, вот что светится в глазах. Они сейчас — два оголенных провода под напряжением.

И у Рыжего в голове точнейшая убежденность в том, что разряда сильнее, чем сейчас, его бедная сердечная мышца просто не выдержит и остановится.

Тянь всего на четырнадцать сотых секунды понимает, что Рыжий не хмурится.

      

Мо наклоняется к Тяню и прислоняется лбом к лбу, убирая черную чёлку назад. —Будем целоваться? — Хэ не может удержаться от нагло-заигрывающей фразы. Шань ему толком ничего и не сказал, но в том единственном «не ненавижу» кроется такое невозможное, что спирает дыхание. То самое, что Рыжий ему никогда не скажет. Но всегда будет иметь в виду при подобных фразах. —Ещё чего. Обойдешься — Мо выдыхает прямо в губы. Тянь дышит его выдохами. Второй их поцелуй даже на поцелуй толком не похож. Они осторожно сталкиваются губами, изучая структуру каждых. Столкновение длится секунду, длиною в вечность, в нем скрыто столько нежности, что в ней можно запросто задохнуться. Отлипают друг от друга они тоже как-то одновременно. —Я хочу тебе кое-что отдать — Тянь впервые краснеет и снимает с пальца кольцо. Рыжий непонимающе моргает и тянет на себя одеяло, чтобы спрятать в нем лицо: —Это, блядь, типо предложение? — —Носи его всегда-всегда. Вдруг мы увидимся не скоро, и ты сильно изменишься внешне — Никто из них в это и на долю секунды не поверил. Тянь осторожно одевает кольцо на средний палец Шаня и быстро целует в раскрытую ладонь, рискуя получить минимум щелбан. —Тогда ты возьми браслет — Мо снимает желую фенечку и всучивает Тяню. —И не думай, что я ношу его для тебя- Рыжий поправляет наверняка дорогущее кольцо и чешет затылок. —Конечно, детка — Тянь смеётся и падает лицом в чужую грудь. Шань нажимает на его затылок руками сверху, словно стараясь придушить, и неожиданно заходится смехом. Хэ в отместку швыряет в него подушку, принимая вызов. Они катаются по кровати в бою, ненадолго вспоминая, что счастливое детство ещё не кончилось, пока у обоих не заканчиваются силы. Мо засыпает, лёжа на спине в позе морской звезды, одной рукой прижимая к себе Тяня, свернувшегося комочком и положившего голову на его живот. Хэ Тяню впервые за долгое время не снятся кошмары.

***

«Чёртово утро» Мо стукает по будильнику со всей дури, чтобы тот заткнулся. Поднимается с кровати. Обувает тапочки, ерошит волосы, нащупывает на пальце кольцо и идёт к ванной. Открывая глаза, первым делом заходит в чат с Хэ, переименнованным год назад из «Придурка» в самого себя. Видит знакомое пожелание доброго утра, вбивает, что Тянь сволочь такая опять встал спозаранку, а к вечеру будет жаловаться, что башка болит. Минут десять стоит под холодным душем. В голове вертится сон-воспоминание. К чему бы такому снится? Вроде как, годовщина тяневского отъезда была несколько дней назад, что ещё за нежданные подарки. Тем более, что никаких печальных концов у их истории не случилось. Тянь, как и обещал, продолжал писать каждый день. Жаловался на брата, жаловался на отца, хвалил американскую систему образования, пытался научится готовить. В общем, ничего необычного. Правда за все три года он приехал всего лишь три раза. На новый год, на день рождения Шаня, и на свой собственный. И всё — два года назад. Последние же года такое долгое отсутствие сваливал на нехватку времени, подготовку к экзаменам, завалы с работой. Мо и сам понимал, у него всё точно так же, и времени увидится с Тянем просто нет. В прочем, он клялся и божился приехать летом на подольше. Рыжий без понятия, когда там в Америке начинаются летние каникулы, но, полагает, что скоро. Мо выходит из душа, и долго смотрит в зеркало. Он все же сильно изменился за три года. Чего только стоит щетина. Каждую сука неделю бреется, и все равно каждый раз, будто не брился. Челюсть стала жёстче, нос побольше, брови стали гуще, появился новый шрам на виске. Только прическа не изменилась. И серьги в ушах висят. Он даже немного прибавил в росте. Сантиметров пять точно есть. Интересно, а Тянь за год поменялся внешне? Рыжий, конечно, может попросить фотку, и Тянь, конечно, тут же отправит селфи-ебанько, хотя год уже не отправлял, кажись, разлюбил фотографироваться. Но увидеть его вживую — интриги больше. К его дому придёт все тот же смазливый мальчик с лицом фарфоровой куклы или уже статный мужчина с волевыми чертами лица? А чёлка всё так же закрывает лоб и придаёт взгляду особый шарм? Столько вопросов и все без ответа. Рыжий возвращается в комнату, заправляет кровать, берет свои шмотки, сэндвич на завтрак и осторожно закрывает дверь в квартиру. Маман уже ушла на работу. На выходе из дома лицо оказывает приятный холодный ветерок. От асфальта пахнет дождём, а от деревьев влагой. Ночью лило как из ведра. Лето выдалось прохладное, Мо даже шапку носит. Мо поправляет рюкзак на плече и спешит к ближайшей станции метро. Даже не присматриваясь к внешнему убранству природы видно, что лето уже окончательно взяло свои права. Деревья одеты в лёгкую зелёную шаль, кою трепещет лёгкий ветер, в соседнем парке весь газон усыпан цветами на любой вкус, по дорожкам бегает школота всех возрастов, сразу видно, каникулы. Мо подходит к парку совсем близко, желая разглядеть, чем там заняты дети. Может, это позволит ему на миг вернутся в собственное детство. Совсем мелкота, ещё с родителями, прыгает по начерченным классикам и пускает пузыри, дети постарше шумными компаниями кочует от ларьков с мороженым к лавкам, между всей гур бой народу снуют напуганные таким нежданным столпотворением парочки. Шань вздыхает. Какое буйство жизни, какие краски. Детство, счастливое, беззаботное детство. А через два месяца всем этим детям вновь шумными партиями идти в школу. Он даже рад, что наконец написал конечные экзамены, и ушёл из того ада нахуй. Теперь он — взрослый. Он помог матери избавится от долгов, он работает не в универмаге, а в ресторане, у него вполне есть шансы поступить и окончить нормальный вуз, подняться по карьерной лестнице и жить наконец нормальной, счастливой жизнью. Как будто то время, когда они наслаждались жизнью с Тянем взяло и круто повернуло его существование. Заставило окрепнуть, продолжать бороться, поверить, что он уже не один. Как там говорил Хэ, заниматься тем, что нравится? Вроде да. Шаню неожиданно захотелось улыбаться в тридцать два совсем как Тянь, и он уже почти поддался этим порывам, как что-то спереди вальнуло его спиной к асфальту. —Блять! — Мо вскрикнул от неожиданности и перевёл взгляд вперёд. От поцелуя с асфальтом его спасли две сильные руки. Белоснежные, с тонкими пальцами, выпирающими венами и завидными мышцами чуть выше, в районе бицепса и трицепса. Взгляд Рыжего ошалело затикал, остановишись на жёлтом браслете на правой руке.

В прошлом его жёлтом браслете.

Между тем причина его почти что падения разразилась в громкой речи, причём на отменном английском с американским диалектом, и подняла пострадавшего на ноги. —I'm so sorry, sir*— Шань заставил себя оторваться от фенечки, в конце концов, мало ли кто такие носит, и перевести взгляд на незнакомца. Сомнения вылетают из башки вместе с прочими мыслями даже меньше, чем за секунду. За четырнадцать сотых секунды, наверное. Белоснежный, открытый лоб, чёрные, угольные брови. Прямой нос, сильная челюсть, выглядывающая из краешка футболки часть татуировки (когда успел, мразь). Зачёсанная назад чёлка, выпавшая одинокая прядь. Пушистые ресницы, заметные мешки под округлыми, узкими глазами после бессонной ночи, серая, словно светлые дождевые тучи, и такая же мягкая как они радужка. Кошачий хитрый прищур. Изменился, сильно изменился. Но не узнать в этом человеке Хэ Тяня просто невозможно. Шань резким движением снял шапку, закрывающую основное его отличие от всех остальных людей и криво улыбнулся, ероша рыжие волосы левой рукой, на которой поблёскивало кольцо стоящего напротив человека. —Чё на английском то бормочешь, совсем китайский позабыл? — Мо мысленно отмечает, что удивление на Тяня накатывает совсем той же волной, что и два года назад. Глаза распахиваются, брови поднимаются всё выше и выше, а сухие, обветрившиеся губы растягиваются в улыбке. Глупой, откровенной, счастливой улыбке. —Малыш Мо — Голос у Тяня совсем охрип и превратился в бас. Хэ сгребает его руками в объятья и срёт на то, что они посреди людной улицы. —А я к тебе — —Не поверишь, идиота кусок, я догадался — Мо пытается спихнуть с себя руки Тяня, который вдобавок ко всему стал и выше, и шире в плечах, и вообще шкаф икеевский. —Ты совсем не спал? — Долгие встречи Мо не любит, во-первых, потому что Тянь однозначно полезет целоваться, а они на улице всё-таки. Да и что болтать о пустом. —Какая разница, может и не спал, все равно работать надо было, пока летел- Тянь покорно отпускает Мо и забирает рюкзак. —Ты на работу? Я донесу— —Нет, блядь, на отдых в Гагры— Шань закатывает глаза и спускается в метро, не упуская Хэ из виду. —Чё не предупредил, что приедешь, оболтус? — —Скормный сюрприз — Тянь расцвёл в улыбке и полез в карман. —Держи, это твой подарок на прошлый день рождения. Жаль, что раньше не отдал — Хэ протягивает ему алую коробку, всучивает рюкзак и быстро целует в щеку. —Я съезжу кое-куда по работе. Буду вечером— Прежде чем Мо успел бы возмутится, Тянь убегает на другой конец станции, оставляя его в растерянности с коробкой и рюкзаком в руках. Шаню на пару мгновений становится интересно, нормально ли вообще появляться после двух лет отсутствия перед дверьми метро, всучивать подарки, забирать одежду и тут же сваливать с обещанием появится вечером. Затем вспоминает, что словом «нормально» Тяня никак не обзавёшь и успокаивается.

Ещё увидимся, придурок.