Стой, давай сыграем в любовь?

— Мам, я пошёл. — бросил парниша, ловкими движениями пальцев по часовой стрелке поворачивая замок, что каждый из трёх щелчков отзвякивал в голове парня рвущейся болью. — Хорошо, Антош, будь аккуратнее по пути в школу. — с заботой в голосе дала указание сыну женщина и улыбнулась, выдавая самую искреннюю улыбку, что могла быть у любящей матери. Парень закатил глаза от надоевших нежностей мамы и отмазался одним лишь кивком, дабы хоть как-то показать, что он присутствует тут, а не покинул эту планету, улетев на ковре-самолёте, чьим топливом являются сами мысли парня. Когда за ним холодно закрылась дверь, словно она могла передать матери то равнодушие, что хранилось внутри ее сына, он погрузился в головокружительный мир музыки, из которого сложно выкарабкаться. Да парень и не желал вылезать из небольшого мирка, в котором его понимает каждое слово, каждая нотка в песнях, и не только. Музыка — всё, что его интересовало последний учебный год, всё, что окружало его, когда парниша чувствовал себя прогнившим внутри и растворяющимся на ветре пеплом от погасшей спички. Музыка словно собирала весь этот пепел в кучку, ловя каждую щепотку, улетающую с потоками холодной, разбушевавшейся стихии, и склеивала каждую его частицу, возрождая слабый образ спички вновь и вновь. А гниль внутри парня музыка счищала своей мелодией, показывая ему, что он живой. Всё ещё живой. Антон любил слушать музыку особенно ночью. Ночью его окружала лишь музыка и прохладная свежесть, текущая из открытого настежь окна, через которое парень мог увидеть плачущее чёрное небо, которое словно молило о спасении, о том, чтобы его окрасили в яркие краски, смыв чёрную и липкую. Холодные, бледно-карие глаза смотрели куда-то сквозь серый асфальт, что слился бы с серым небом, если бы оно в миг рухнуло на землю, мысли улетели далеко от тела, они не контролировались парнем от слова совсем. Да он их даже не вспомнит, когда выйдет из некого транса, в который ввел его его же мозг. Антон любил таким образом уходить в себя, не обращая внимания на людей, и, кажется, забыв про них вовсе. Это помогало ему справляться с подростковыми проблемами, в которых он тонул и задыхался, жадно глотая комки воздуха и не имея возможности протолкнуть их глубже трахеи. Огрубевшая психика парня будто забила огромный болт на его искренние чувства, что часто нуждались выходить наружу при общении, хотя бы, с матерью, которая не получала ответной отдачи любви и тепла, и пользуется лицемерными, которые не способны красиво любить и выражать эту любовь в словах и действиях. Парень потерял себя. Парень потерялся в себе. В глубине его чёрствого сердца сидел маленький мальчик, вечно плачущий и кричащий о помощи, которую, как назло, никто не мог ему дать. Никто даже не подозревал, что тому мальчику нужна помощь. Никто не слышал его мольб…или не хотел слышать. Парень не знал, кто он, где он, а главное — зачем этот кто-то там, где есть сейчас, но непонятно, где. Он ощущал себя ничтожной оболочкой, бродившей по въевшимся в память улицам так, что Антон мог вслепую идти, не совершив ни одной ошибки в пути из ненавистного дома в наскучившую школу, из школы домой. А гулять не было смысла. Во-первых, не с кем. Во-вторых, если не с кем, то и дома в запертой комнате нормально. Далёкие мысли Антона прервал неожиданный толчок в грудь. Когда парень вернулся в чувство, что произошло достаточно быстро, он осознал, что сидел на асфальте, на мокром, грязном асфальте, облокотившись на руки позади спины. Он обернулся, дабы посмотреть на обидчика, и увидел худощавого, высокого мужчину, убегающего от…от полиции?! Тот мельком бросил взгляд на парнишу, как-то дико улыбнулся, оголив передние белоснежные зубки, и крикнул на последок: «Сорян, бывай!» В тот момент Антону эта ситуация не показалась странной, кроме полиции и этой чудаческой улыбки, поэтому он продолжил спокойно идти в школу под более громкую музыку, но уже с мокрыми брюками и грязными руками. В школе парень учился в одиннадцатом классе. Этот учебный год являлся самым важным в жизни учеников, но не в жизни Антона. Странно, что с такой успеваемостью его ещё не выгнали с училища. На уроках Антон сидел на задней парте у окна. Он либо слушал громкую музыку в наушниках так, что соседние парты слышали чёткие биты, либо что-то записывал в своей толстой тетрадке, но это был явно не конспект урока, а, скорее, записи сумасшедшего или небольшие зарисовки нечто, взятого из головы парня. Поначалу к нему подходили одноклассники и пытались развести понурого парнишу на общение, но, поняв, что всё тщетно, перестали даже смотреть в его сторону, лишь обсуждали иногда в ключе «самый странный человек в классе». Учителя редко вызывали его к доске, не желая видеть проблемного подростка возле себя, раза по три за четверть, чтобы аттестовать и мысленно послать на каникулы куда подальше. На их удивление, Антон ни разу не получал ни одной двойки и единицы. По мнению самого Антона, их программа довольно прямая и открытая, и можно легко предугадать, по какому алгоритму нужно думать и какой правильный ответ получится в итоге. Закончился очередной нудный день для Антона. Парень вышел из школы, не потрудившись сменить обувь на уличную, и направился в сторону дома. Конечно, куда ж ему ещё идти. — Чёрт! — достаточно громко для своего привычного тона провозгласил он на всю улицу. Проходящие мимо одноклассники и ученики других классов уставились на причину, потревожившую их покой и радостный настрой. «Неужели этот человек способен разговаривать, да ещё так громко?» — пронеслось у многих в голове, а остальные продолжили заниматься своими делами. Что случилось у Антона, что заставило его повысить голос на самого себя? Он забыл зарядить телефон с вечера, поэтому на данный момент устройство находилось в разряженном состоянии, от слова совсем. Придётся добираться до дома без привычной ему обстановки, ведь музыка помогала парню уходить в себя и думать обо всем на свете. Сейчас же его отвлекали абсолютно все звуки улицы: пение тошнотворно весёлых птиц, голоса людей, говорящих каждый о своём, шум ветра, что срывал листья с деревьев и взъерошивал волосы Антону. Слишком отвлекает.