Двадцать два шага — пропасть

Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины. Михаил Юрьевич Лермонтов «Герой нашего времени»

Вплетённые в клубы сладко-горького дыма, взмокшие, взбалмошные, подобные друг другу — люди. Руки над их головами, что они вскидывали всё выше и выше с каждым битом, тянулись не к солнцу, а к дискотечным шарам, свисающим с потолка, и даже не в полной темноте — с присутствием ярких вспышек — не удавалось разглядеть лиц. Единственное, что было понятно — веки прикрыты в наслаждении. Чьи-то — в трезвом, чьи-то — в пьяном, и Тэхён тоже опрокидывал в себя уже далеко не первый стакан абсента, но находился от толпы подальше, возле бара. Это был именно тот напиток с добавлением туйона — как можжевельник в джине или агава в текиле — а не какая-нибудь современная подделка, потому, ссылаясь на историю Древнего Египта, где настойки из полыни употребляли для лечения, Тэхён пил побольше в тот поздний вечер, чтобы почувствовать облегчение, но галлюцинаций и (уж тем более) изменённого сознания никак не ждал. Бытовало, кстати, мнение, что Ван Гог и прочие талантливые личности черпали вдохновение на дне стакана, который до прихода музы был наполнен именно абсентом. Танцпол напоминал самое настоящее сборище. Кто-то действительно любил двигаться и получал от этого чистый кайф, но многие, большинство, вертелись посреди зала лишь с целью кого-то незаметно (или очень даже заметно) потрогать, из-за этого Тэхён никогда не танцевал. Прикосновения чужих пальцев, особенно — к шее, вызывали в нём желание драться, а с девушками такого он себе позволить не мог. Парни, к счастью, не приставали, хотя иногда это заставляло и грустить, ведь к Хосоку, который и являлся счастливым виновником торжества, подкатывали местные ребята. — Он смотрел на тебя так, словно вам пора запереться в ванной комнате! — с издевкой воскликнул Тэхён, но Хосок вновь махнул на него рукой, цокнув. Из-за громкой, почти что оглушающей, музыки вести диалог было не очень, но Ким Тэхён, учащийся на сурдопереводчика, мог видеть в жестах и читать по губам то самое «отвали». Острые ключицы Хосока блестели — либо от пота, либо от избытка хайлайтера, вскоре на его плече оказалась горстка соли, которую быстро слизала языком одна из мадам, запила рюмкой текилы и закусила долькой лайма, которую тот протянул ей, держа между пальцев, как сигарету. Было не удивительно, что Хосок пользовался популярностью не только у противоположного пола — весь его вид, от светло-русых рассыпчатых волос до синих, каких-то ядрёных, туфель, — притягивал, но всё же коронным была энергетика — парень, кажется, мог найти общий язык (во всех смыслах) с любым человеком во Вселенной. Тэхён был другим — ему казалось, что никто не в силах его понять. По лестнице на второй этаж поднимались трое, держась за руки, — должно быть, чувствуя необходимость поиграть в карты на раздевание, в углу целовалась пара девушек, одна из которых пыталась другую раздеть прямо там, при всех, но всем было всё равно, как и Хосоку на то, будут ли на утро разбиты дорогущие вазы с цветами, которые до умопомрачения любит его мама, и будут ли на месте статуэтки, которые наверняка кто-то из гостей не раз подумывал стащить, чтобы продать, ведь ценник что надо. Тэхён поспешно перевёл взгляд на бармена, попросив повторить, и, всё ещё думая о том, почему же к нему парни не проявляют знаки внимания, не мог заметить, как скользили по нему взглядом от подбородка к адамовому яблоку, постоянно сглатывая. Несчастный бармен наливал в стакан небольшую порцию напитка, переминаясь с ноги на ногу, будто штаны вдруг стали жать, наконец взял себя в руки — положил сверху специальную ложку для абсента, которая с отверстиями, на неё — кусочек рафинада, то есть, кубик тростникового сахара, и стал лить на него почти что ледяную воду, пока жидкость не начала мутнеть. Внешне ситуация напоминала Тэхёну историю с виски, когда шотландцы пьют его разбавленным водой, и он наблюдал с интересом, ведь прежде совсем ещё молоденький бармен, которого Хосок нанял на вечеринку, использовал какой-то другой метод подачи — более экстремальный. — Ваш напиток, — учтиво и осторожно. Тэхён взял стакан, соприкоснувшись нечаянно пальцами с барменом, у которого, кажется, захватило дух, и благодарно кивнул. Он, если откровенно, уже мало что понимал, хоть и держался молодцом. Вдохи и выдохи Тэхёна — отчётливые движения голой кожи, ведь чёрная рубашка, усеянная белыми мелкими треугольниками, была небрежно расстёгнута и разбросана по телу наотмашь — каждая линия как на ладони. На шее блестел тонкий почти что ошейник из серебра, жаль, глаза было трудно разглядеть из-под довольно длинной кудрявой копны волос, зато губы — ярко-красные раны на лице — что постоянно терпели облизывания, виднелись за километр, как и родинка на кончике аккуратного носа. В один из моментов Хосок оказался очень близко, возле самого уха, прошептал что-то о том, что ему надо отлучиться (кое с кем и кое куда) — Тэхён больше ничего не разобрал, голос его лучшего друга — вертолётный шум, который исчез так же быстро, как и появился. — Ага, ладно, — буркнул Ким сам себе, тут же поднявшись с места, и, пошатываясь, махнул на прощанье бармену рукой. Пытаясь выбраться из особняка, битком набитого весёлыми, обманно-жизнерадостными и легко считываемыми по одним лишь взмахам ресниц, Тэхён успел пообщаться со старостой группы, в которой учится, — тот шутливо ругал за прогулы; с бывшей, что специально, напоказ, словно кому-то это интересно, стала целовать нынешнего — низкорослого очкарика; с неизвестным, представившемся давним знакомым, и ещё с парой-тройкой людей, о которых на утро Тэхён не собирался вспоминать. Никакого интереса. Кима атаковала прохлада летней ночи, стоило оказаться на террасе, и, запрокинув голову кверху, он едва не завыл от того, как противно подступила к горлу тошнота вместе со свежим воздухом. Высокие деревянные балки оплетали красиво вьющиеся кусты с ещё нераспустившимися бутонами цветов, будущий цвет которых не удавалось считать, декоративные фонарики светились гораздо приглушённее, нежели свет в окнах, из которых, казалось, планирует вырваться шаровая молния. Внушительное здание, высеченное из самых лучших материалов, оставалось позади, ноги Тэхёна не слушались, путались, путались, будто те же кусты или, к примеру, розы на клумбе, вдруг ожившие. Они хватали его за щиколотки, и единственным спасением стало дерево у самой дороги, в котором Тэхён нашёл опору, согнувшись пополам. Он любил вечеринки — чтобы забыться в чём-то, что не будни, а не поболтать с людьми — ровно до тех пор, пока не надо было возвращаться домой. Становилось дурно, непонятно, скомкано и вырвано, как листы школьной неудавшейся тетради. Да, Тэхён мог бы вернуться, продолжить пить или завалиться спать в одной из спален наверху, но, как звёзды — тусклые — ему подсказывали, пора отдыхать в спокойном и привычном месте, чтобы утром хотя бы попытаться слезть с кровати, дабы побежать на недавно найденную подработку. В барабанных перепонках трещала кровь. — Езжай уже… Незнакомый голос заставил Тэхёна вздрогнуть и повернуться на звук, удивлённо вскинув брови. Как современное искусство — размыто и до мурашек странно — парень в такой же одежде, как и он сам, но ещё, помимо этого, и в кожаном плаще, элегантно обрамляющем плечи. Такой же у Тэхёна тоже был, да вот уплыл — в прямом смысле слова, долгая история. — П-прости... что? — спросил, нахмурившись, Ким, осматривая человека перед собой. Широкие брюки и пояс на талии — отличный выбор; массивные ботинки, созданные для осенних луж, отлично подходили фону — ряды деревьев вдоль длинной асфальтированной дороги, превращающиеся в лесное пространство; и вроде бы татуировки на руках — Тэхён не мог быть ни в чём уверен, потому ступил ближе — на шаг — едва не споткнувшись, и фыркнул: — Д-даже серьга в ухе... моя, что за... игры? — и речь была его не особо разборчива. Наверное, именно из-за этого парень перед ним стоял, замерев, и не двигался, изображая из себя статую, — других вариантов не было. Его глаза, бездонные чёрные дыры, выглядели неестественно расширенными, и лицо Тэхёна тоже стало удивлённым, но всё же не таким невинным на вид. — Онемел? — спросил Ким с вызовом. Таким тоном, который используют старшеклассники, чтобы запугивать тех, кто не настолько крут, как они сами, — Тэхён почувствовал превосходство, ведь выше на миллиметр. Парень перед ним нахмурил брови — они были густыми и, если не бояться этого слова, идеальными, как у Тэхёна, впрочем, но вот причёска была явно другой — прямые волосы, чем-то напоминающие по градиенту шишки, валяющиеся у подошв, развевались на лёгком ветру, и пряди их непослушно выбивались из-за ушей, вырисовывая узоры на лбу. Ещё немного и оставались бы коричневые полосы. — Ты... мне? — наконец послышалось от растерянного незнакомца. Два несчастных слова были сказаны с таким трудом, будто пьяный именно он, или же так, будто шайка бандитов выбила их из него, как секретный код, решающий судьбу человечества. Тэхён начал в голове перебирать разные варианты, хватаясь за крупицы разума, которые не успел поразить алкоголь. Либо он насолил этому парню когда-то, либо наоборот оказал добрую услугу — каковы ещё могли быть причины того, что он, бедный, впал в своего рода транс? Окружали деревья — еловые веточки, тонущие во мраке — по-хорошему, такси бы вызвать, ведь к дому неблизко, но Тэхён почему-то, осмотрев ещё раз почти что немого незнакомца, аккуратно зашагал на своих двоих, не намереваясь менять способ достижения цели на четырёхколёсный, и услышал, что каждый собственный шаг — его шаг, зато шум, который взял в плен участок Хосока, к счастью, отдалялся. Сердце почему-то бешено колотилось — всё сильнее — и Тэхён, собрав волю в кулак, резко остановился — так же резко затихли шаги позади. Ким обернулся, пытаясь поймать, словно не знал, что за ним кто-то следует, и его волосы из-за порыва ветра начали сражение с ресницами. Незнакомец стоял настолько перепуганный, будто Тэхён повторял каждый его шаг, а не наоборот, и Ким в его глазах попытался разглядеть истину, но лишь отражение себя самого — растрёпанного и дезориентированного — вместе с одинокими частными домами за спиной, смог найти, как в зеркале — не доводилось ещё видеть столь чистых глаз. Появился и третий вариант, до которого Тэхён додумался, стоило полосам, нарисованным на дороге краской, начать скручиваться в спирали. — Вы-ы-ыдумка ты моя, да-а-а-а? — протянул Ким, разворачиваясь на пятках, и, деловито сложив руки за спиной, продолжил путь. — Галлюцинация?.. Вот, к чему привели мысли о парнях, что заигрывают с Хосоком, но не заигрывают с ним самим, — Тэхён создал себе нерешительного красавца с милыми чертами лица, что противоречат собственным — похотливым — и с одеждой дьявола, но не получалось вытянуть из миража и слова до тех пор, пока горстка байкеров не пронеслась на безумной скорости мимо, едва не задев Тэхёна. — Не иди там, сойди с дороги, — промолвил спутник. — Говоришь, как мой... вну-утренний г-голос, — хихикнул Тэхён, но, не увидев и намёка на улыбку в ответ, сжал губы в тонкую линию, гордо устремляя взгляд вперёд. — Ты тоже н-не иди. За мной... не иди, — требовательно — но всё же пьяно — попросил Тэхён. По прошествии пяти минут, негодуя из-за того, что его не послушали, Ким вновь остановился — ожидаемо остановился и тот, кто плечом к плечу. Резко зашагал — зашагал и тот, кто плечом к плечу, но не так, будто повторял нарочно, а так, словно кто-то сзади его подталкивал или спереди тащил за нити, которыми обмотаны тонкие запястья. Одна и та же манера двигать руками при ходьбе — Тэхён косился незаметно, как он думал — увлекала, запах хвои окутывал, снимал с предохранителей, и было очевидно, что человек рядом с ним совсем не такой, как все. Ким загордился собой — он не шаблон придумал, а удивительное исключение, ящик Пандоры, скрижаль Кастиэля, надписи на которой разобрать невозможно и до самой смерти. — Идёшь... А серьёзный такой з-зачем? — недоумённо спросил Тэхён, когда, осмотревшись по сторонам, стал переходить дорогу по идеально ровной зебре. — Ты... ненастоящий — будь счастлив, что исчезнешь сов-всем скоро. Тебе не-е-е на-а-адо-о-о оставаться, жить — и это круто, поверь. — А тебя разве заставляют жить? — спросил незнакомец. Тэхён заторможено захлопал ресницами, посмотрев на него, и, ухватившись за паутину разговора, решил продолжить свой, получается, монолог, но лишь после где-то тысячи шагов. Ему понадобилось это время для того, чтобы договориться со своим слегка онемевшим языком. — Когда человек... жив, ем-м-му тяжело уйти, даже если... даже если всё похерено. Он уже ввязан в б-б-быстротечность времени. У меня так, по кра... по крайней мере, — ухмыльнулся Тэхён, — конечно, все л-люди со-о-о-овершенно-о-о-о разные. — После этой реплики в его зубах оказалась сигарета — запахло зелёными яблоками с красными жилистыми краями, на секунду вспыхнул оранжевый огонёк. — Меня заставляют жить... я... я, пусть иногда этого и не хочу-у-у. Представляешь, как абсу-у-урдна жизнь?.. Затянувшись крепким дымом, Тэхён покачал головой — он наговорил какой-то чепухи и хотел бы сказать ещё что-нибудь глупое, чувствуя на себе пытливый взгляд. — Не веришь, что можно не... не хотеть ж-жить? Ну смотри — каждый день похож друг на друга, каждый день... каждый день одно и т-то же. Если человек решает что-либо кардинально изменить, пусть и-и-и к лучшему, — люди говорят, что он дурак. Но... Знаешь, пофиг на людей! — воскликнул Тэхён, пнув камень по пути, и коснулся указательным пальцем своего виска подобно мудрецу. — Но мозг… Он отступает, если не приложить достаточно усилий. Бороться с самим собой всегда тяжелее всего. Тэхён взглянул на незнакомца расфокусированным взглядом — запутался бы в тенях на его лице, но не было их признаков. — А у меня... действительно хорошая фантазия, — довольно хмыкнул Ким. Усилившийся ветер выл и пробирался под тонкую ткань — мурашки расползались по телу, и даже тлеющая сигарета не грела. Конечно, не грела — Тэхён забыл о ней, когда внезапно взобрался на высокий бордюр и стал идти по нему, как будущий чемпион. Он балансировал на грани, расставив в сторону руки, — так понял, что забыл свою сумку у Хосока, но, благо, ключи от квартиры всегда прицеплены к штанам согласно модным молодёжным тенденциям. — Умеешь так? — впервые заулыбавшись во весь рот, спросил Тэхён, и тут же подпрыгнул, повернувшись на триста шестьдесят градусов в полёте. — Оп! — засмеялся он, замерев в победной позе. Ким стоял на одной ноге, возвышаясь над землёй, и был похож на ребёнка, — можно было видеть трансформацию, но не глазами, а душой. — Не умею, — покачал незнакомец головой. Тэхён заметил улыбку на его лице. — Попробуй. После этого он подмигнул, приоткрыв рот, беспечно выбросил сигарету, которая тут же погасла, на пустующую проезжую часть, и подбежал к парню, пытаясь схватить за локоть, чтобы поволочь к бордюру, но тот поспешно одёрнул руку. — Попробую, — заверил, направившись к цели. Услышав столь резкий ответ, Тэхён закатил глаза, но без обид побежал следом, внимательно вглядываясь в то, как сгибаются и разгибаются чужие ноги — наблюдать за шагами оказалось увлекательным процессом! Стопы — отчего-то неуклюже — взобрались на бордюр, прозвучал тяжёлый вздох — такой, словно ребёнок заставляет родителя делать безумства — и скрипнула подошва. — Расставь пошире р-руки для баланса-а-а-а! — крикнул вслед Тэхён, наблюдая за удаляющимся силуэтом, и, взобравшись тоже, начал догонять, ведь не ходьба была главным финтом. — Это проверка на трезво-о-о-ость! — смеясь, объявил он. В этот же момент раздался впереди тихий хриплый смех, от которого скрутились пальцы на ногах, и Тэхён, сморщив забавно нос, стал смеяться громче. Если подумать, в последний раз он чувствовал себя настолько просто где-то в детстве, но, понятное дело, и без алкоголя. Незнакомец, когда Тэхён оказался в метре от него, был вынужден повторять все те телодвижения, которые ему показывали, будто бы это самое важное в жизни, и от него не было слышно недовольных слов, только лишь вопросы о том, правильно ли. Тэхён не улавливал, с какой нежной улыбкой смотрят на него, когда он, высунув с усердием язык, демонстрировал нелепые навыки. Было ещё несколько своеобразных финишных прямых, затем — потерянная зажигалка, за которой, не очень-то и необходимой, Тэхён решил вернуться, чтобы подольше побыть на так называемой прогулке, а позже у него возникла мысль потерять что-либо специально — пойти на хитрость, но в этом он не преуспел. — Не теряй, будь внимательнее, — посоветовал незнакомец, кивнув на «выпавшую» из кармана вещицу. Тэхён покраснел, попытался спрятать алые щёки в вороте плаща, но, оказалось, что он без плаща — как неожиданно — и, спешно подняв потерю, едва не взлетел, пока стыдливо убегал. — Не... Не нужны мне твои напутствия! — воскликнул он уже спустя время, добрых минут тридцать, когда вводил код от подъезда. Местность выглядела совершенно по-другому — новое измерение, не иначе — ободранный многоэтажный дом вместо элитного дома, круглосуточные ненадёжные ларьки вместо величественных деревьев, и не лес пробирался в ноздри, а атмосфера ничем непримечательного района, где люди, возвращаясь откуда-то даже в такой поздний час, переходили дорогу на красный свет, не соблюдая правила, они даже не смотрели по сторонам, как учат каждого в детстве. Придуманный парень (такого же возраста, если навскидку) нахмурился, не понимая, о чём Тэхён, ведь прошло достаточного много минут, так что Ким, надувшись, словно ёж, вошёл внутрь, захлопнув тяжёлую дверь прямо перед носом своего преследователя, и едва не сломал себе брови, изучая темноту перед глазами. Последняя мигающая лампочка беспощадно сгорела до наступления ночи, судя по всему. — Я спятил… — сделал Тэхён вывод, зарывшись пятернёй в волосы. Уставшее тело чуть пошатнулось, не соблюдая оси координат, — Тэхён лбом упёрся в холодное металлическое покрытие, выдохнул — вдохнул. Было так тихо, словно слова никогда не звучали, и что-то заныло в груди. Он заставил вспомнить себя, чтобы не продолжать безвольно стоять, втыкая в одну точку, о том, что осталось спать часа три, если подсчёты верны, ведь утром на подработку, потом — погружение в остальные будничные дела. Ничего опять — опять и снова — не будет сделано так, как хотелось бы, на что-то стопроцентно не хватит времени — особенно на хождение по бордюру, и это удручало. Вспомнив о том недоброжелательном, что ждёт впереди, Тэхён забыл обо всём хорошем, что когда-либо случалось с ним, как обычный смертный. Сто одиннадцать ступеней — поскольку не хотелось ехать на лифте, два оборота ключа — как и всегда, дальше — по накатанной, по накатанной, по накатанной... Снятая обувь, разбросанная по разным углам в тесной прихожей, расстёгнутая полностью рубашка, предварительно вытянутая из пояса штанов, изящный плоский живот с виднеющимся рельефом, о котором мечтают мальчики в восьмом классе, — затем стакан воды и с лимоном. Привычка из детства. Разноцветные кухонные полотенца, небрежно висящие на крючках, вбитых в стену, раскиданные чайные пакетики по кухонной тумбе подобно ненавистной россыпи родинок, открытая форточка — постоянно — и Тэхён закурил, пытаясь окончательно отодрать кусок несчастной обои на стене, который ещё какой-то жилец до него, снимавший эту двухкомнатную квартирку, пытался уничтожить. Рыхлая штукатурка, падающая прямо на босые ноги вместо града, заставила отступить и, вспомнив о желанных таблетках от головной боли, валяющихся где-то в одной из зимних курток, Тэхён побрёл к шкафу. Его комната выглядела абсолютно пустой, одинокой, такой, словно даже шкафа не было (но он-то был). Кроме него, кстати, и кровать, и тумбочка возле, и несколько полок с книгами, которые были зачитаны до дыр, — пришла пора обновлять коллекцию. Настенные часы отсутствовали — точнее, работающие батарейки в них, телефон, наверное, скорее всего, потерялся в бездонном кармане брюк, которые Тэхён с себя сбросил, где подвернулась возможность, а, почувствовав на мочке уха негреющий солнечный луч, парень повернулся лицом к стеклянной — с вертикальной трещиной — двери, что вела на балкон, и застыл с горькой пилюлей во рту, даже не морщась. Сквозь ткань идентичной рубашки словно просвечивался хребет, отчётливо виднелись острые лопатки — тот самый незнакомец стоял, закинув плащ на плечо, и наблюдал за тем, что творится вокруг. Просыпались самые ранние пташки — то есть, люди — зажигался в окнах свет. Кто-то распахивал шторы, чтобы впустить приходящее солнце, кто-то — наоборот, Тэхён относился ко второму типу людей, но в тот момент, даже если бы солнце решило его сжечь, он бы не стал сопротивляться. «Пора заканчивать с вечеринками», — подумал парень, зарядив себе звонкую пощёчину, и, не открывая больше зажмуренных крепко глаз, плюхнулся на кровать. Горечь противной таблетки пробиралась в горло — хотелось выхаркать собственный кадык, но Тэхён, несмотря на это, провалился, всё игнорируя, хоть и в беспокойный, но сон, забыв о том, что будильник не завёл. Где-то в деревушках пели петухи, в городе — названном Сеулом — ворчали под окнами старушки, соседи сверху делали ремонт, и пришлось приоткрыть почти что слипшиеся глаза, тут же подорвавшись от осознания происходящего. — Чёрт возьми! — ругнулся Тэхён, обречённо отбросив подушку в сторону, прямо на пол, и, присев, уткнулся в свои колени. Те упирались в лоб, казалось, до синяков, либо Тэхён себя накручивал (до невозможного) — как причудливая спираль. Он прекрасно осознавал, пока окончательно загружался разум, что уже наверняка опоздал — на улице было чрезмерно много света, лаяли собаки, которых хозяева вывели на прогулку, яростно шумела автомобильная дорога, заставляя морщиться от того, как страдали барабанные перепонки после попойки. В белом постельном белье можно было найти серые следы, похожие на разводы грязи, и Тэхён застонал, прикрыв лицо руками, надеясь, что если он и падал где-нибудь, как последний алкоголик, катясь кубарём по социальной лестнице вниз, то хотя бы не при всех. Парень вскочил, едва не потеряв трусы, лишь слегка прикрывающее отчётливые тазовые кости, и, сбросив с себя рубашку, что держалась на честном слове, поспешил в ванную. Ким пропах невкусными напитками, едким дымом, другими людьми — это было хуже всего. Грузные шаги точно были слышны соседям снизу — выцветший паркет терпел крах, но это было ещё ничего по сравнению с тем, как он почти что сам не свалился к ним (либо же в самый ад), когда, открыв дверь, наткнулся на смутно известного глазу парня. Тот привычно стоял посреди ванной комнаты, смотря на себя в зеркало, по бокам увешенное ассорти из пёстрых наклеек, и, заметив Тэхёна, едва ли не стал рассеиваться, ведь взгляд, направленный на него, был именно таким, каким должен быть взгляд человека, заставшего в своей квартире непонятно откуда взявшегося гостя. — Какого хрена?! — возмутился Тэхён. Он — практически голый, перед ним — практически голый и даже в таких же, мать его, трусах, купленных на рынке задёшево, и это не лезло ни в какие ворота. — Мы что?.. Мы пере?.. Такое предположение добило незнакомца окончательно — окоченел, да. Мог лишь моргать, шевелить нелепо губами и указательным пальцем, обрисовывая что-то, но получалось крайне плохо. Щёки налились бордовым, уши — тоже, барбарис пробрался в ноздри — такого цвета были губы. — Мы не… — Ладно, это не смешно, — серьёзно сказал Тэхён, пытаясь сохранять спокойствие и благоразумие. Он не импульсивный человек, он не импульсивный человек... — Кто тебе заплатил за это? Хосок? Он ещё тот шутник. Признавайся, соучастник, — потребовал Ким, подойдя почти вплотную, и заглянул прямо в недры глаз, не позволяя отвести зрачки на серую плитку, что была когда-то посветлее. — Ну? Подопытный отступал, почти упираясь пятками в основание ванны, пожелтевшей от старости, и либо был хорошим актёром, достойным Оскара, либо действительно тоже ничего не понимал. — Видимо, — сглотнул парень, — всё-таки... произошёл какой-то сбой… Я... — Какой, блин, сбой?! — вспыхнул Тэхён вопреки всему, взмахнул руками и затопал ногами, как маленький. Он возвёл очи горе, промычал от досады, пытаясь придумать, что делать, и, озарившись логичной (вполне себе) мыслью, стал указывать незваному на выход. — Давай, до скорых встреч. Надо было спешить — умываться, чистить зубы, принимать душ, не завтракать и не читать газету с утренними новостями, а бежать на автобус. Разбираться в том кто, где и когда не было энтузиазма, ведь проснуться даже в другой стране после дня рождения Хосока — нормальная практика. — Ничего не помнишь? — спросил парень вместо того, чтобы отнекиваться. Никогда ещё Тэхён не видел, чтобы у человека в глазах плескалась лава, раскалённая жидкость из самого жерла, и это вдруг начало манить, будто такое чувство уже посещало, — коснуться пальцами, их кончики даже вздрогнули, но Ким, понимая, что его уносит не туда, стал усерднее гипнотизировать стену. Помогало не очень — как-будто он поступал неправильно, отворачиваясь. — Я не понимаю, о чём ты, — честно сказал Тэхён. — Просто забудь. Он хотел уже было пинать незнакомца под зад, как тот, выставив руки в жесте капитуляции, поспешил уйти сам, даже не удосужившись одеться. К Тэхёну сначала воззвала совесть — человек, которого он ощущал секундой ранее не казался плохим, скорее — грустным, но позже на это стало всё равно — Ким не из добряков и не из тех, кто занимается благотворительностью, он обычный человек, у которого есть самые разные чувства и эмоции, но нет денег и времени, человек, который может быть и добрым, и злым в зависимости от обстоятельств — но чужую одежду всё-таки попытался найти в квартире. Чтобы выбросить, конечно, не бежать же следом... Перерыл постель, прости господи, посмотрел на кухне, в злополучной ванной и в пыльной гостиной, заглянул на балкон, прихватив с собой пепельницу, чтобы вымыть, но так ничего и не обнаружил. Справившись с мелкими делами, Тэхён набросил на себя белую рубашку — оверсайз — стал похожим на офисного работника, почистил зубы, едва не заляпавшись, и запрыгнул в джинсы, застёгивая пряжку ремня уже по пути. Уходить из дома — грустно, приходить домой — тоже грустно, Тэхён не мог вообразить, что с миром не так, и точно убедился в своём сумасшествии, на лестничной клетке встретив того же парня, от которого думал избавился, но уже в одежде, идентичной с собственной. Незнакомец сидел на перилах, закинув ногу на ногу, и смотрел на несчастный низкий потолок оттенка зелени, пока эхом отдавались где-то чьи-то быстрые шаги — так смотрел, словно ему жаль, что всё было вот именно так, и так смотрел, словно боялся смотреть куда-либо ещё. — Издеваешься? — устало спросил Тэхён. Он уже начал спускаться с лестницы, но вдруг остановился, явно задумавшись, и обернулся, взглянув на парня, как на побитого щенка. Что-то в собственной голове было не так — ощущения были не те, и Тэхён, не колеблясь, вызвал бы полицию, но не в этот раз. На душе не скреблись кошки, не злились псы, никто не точил о внутренности ножи, не было слышно завываний грозного ветра перед штормом, зато что-то другое, словно только недавно созданное великим учёным — тестовый препарат, разливалось подобно молочным рекам под кожей. Было непонятно как же поступить, поэтому правильным вариантом — в любой странной и не очень ситуации — являлся лишь один: предпринимать решения обычного среднестатистического человека. — Мы круто потусили ночью? — предположил Ким, действительно вспоминая, как смеялся до боли в щеках. — Жаль, но мне уже пора. Уходи тоже, — добродушно он сказал, после чего стал стремительно сбегать вниз. Не понимал, почему бежит — от кого бежит — но не останавливался, преодолевая ступень за ступенью. Казалось, что закладывало уши, потому что резко менялось давление, и вот-вот был близок момент предобморочного состояния, как Тэхён наконец выскочил на улицу, вдохнув побольше кислорода. — Я не могу уйти, — грустно сказал незнакомец. Тэхён, опираясь на колени в попытке начать ровно дышать, медленно поднял голову, не верящим взглядом глядя прямо перед собой. Он не знал, что и думать, ведь нельзя было оказаться возле подъезда раньше него, не столкнувшись где-нибудь по пути, и зачем-то обернулся назад, будто за спиной таилась разгадка. — У тебя... телепорт?.. — озадаченно спросил Тэхён. — У тебя брат-близнец?.. У тебя?.. — всё продолжал он угадывать, но на каждый вопрос незнакомец отрицательно мотал головой. В какой-то момент его даже стало жалко, ведь взгляд был таким, словно он очень хочет, чтобы Ким пришёл к разгадке поскорее — Тэхён почему-то почувствовал себя глупым и грубым, склонил голову набок, подтверждая свою дьявольскую сущность, прикусил нижнюю губу. — Ты явно слишком мал, чтобы со мной тягаться, не боишься? — поинтересовался Тэхён, надеясь, что выглядит грозно. Если он не мог догадаться, а признаваться ему не собирались, то он должен был отпугнуть, чтобы не пудрить себе мозги, но всё же другая его часть хотела покопаться подольше, другая его часть хотела докопаться до правды. Было безумно интересно, любопытство почти лидировало, но всё же Тэхён помнил, что ему надо в офис, посему, не дождавшись ответа, поспешил на автобус. Ждал, притопывая ногами, затем толкался между людей, пытаясь оплатить проезд, ненавидел то, что даже не в час пик народу неприлично много, томно вздыхал и сладко зевал, облокачиваясь о поручень, а ещё чувствовал себя без музыки плохо, но совсем недолго. Мимо проносились такие же здания, как и уже родной многоэтажный дом, но с каждой пройденной сотней метров улучшался внешний вид, менялся дизайн, появлялись ухоженные ландшафты, а после — большие супермаркеты и бизнес-учреждения, ведь Тэхён направлялся в центр, в самое сердце столицы — и руку держал на пульсе. Пребывая в дрёме, Тэхёну показалось, что где-то зазвучало то ли радио, то ли что покруче — он разбираться не хотел, он хотел просто слушать, не отвлекаясь больше ни на что. Пшеничными колосками стали прорастать тихие слова и ноты (знакомые, кстати, такие, как где-то и кто-то уже вроде бы как...), отодвигая на задний план стук колёс и разговоры людей. Когда Тэхён вовсе перестал слышать лишнее и ненужное, ему показалось это странным и вдруг подумалось, что его кто-то поместил в вакуум, в убежище, унёс в безопасное место, поэтому он открыл глаза, чтобы вернуть себя в реальность — и всё действительно стало на свои места. Даже тот парень, прислонённый теперь плечом к поручню. — Ты?.. — непонятным тоном спросил Ким — то ли был готов разгневаться, то ли был готов проехаться вместе до конечной остановки. — Ты стоял здесь всё это время? Я денег тебе должен? Скажи что-нибудь, — взмолился он. — Скажи что-нибудь! Рядом стоящие люди удивлённо посмотрели на Тэхёна, будто он только сбежал из психушки, и некоторые даже начали шептаться, продолжая коситься, словно никогда не видели раньше, как завязывается ссора в транспорте. — Да что?! — развёл Ким руками, обращаясь уже к сидящей у окна женщине, что едва не крутила у виска. — Он ходит за мной по пятам! — не сдержавшись, зло ткнул Тэхён указательным пальцем в незнакомца, надеясь синяк оставить на память, но рука прошла сквозь, не почувствовав никакого сопротивления. Тэхён неловко замер, скрутив губы подобно букве «о», и взгляды окружающих немедленно превратились в горящие факелы, которыми поджигают ведьмовские костры. Ким и сам считал, что сумасшедший, поднимая глаза на парня перед собой, который с сочувствием, с глубокой виной и со смесью других чувств изучал его лицо. Что-то стряслось на дороге — ругнулся водитель, засигналили машины, но автобус, качнувшись и объехав какую-то преграду, продолжил путь, значит — ерунда, хоть и трясло, как на американских горках — может быть, идеальные дороги вдруг стали плохими — Тэхён ничего не видел и всё, что когда-либо знал, забыл. Он просто смотрел и искал ответы среди скал насыщенного взгляда. Среди вулканов. Ответов ожидаемо не было, но вот незнакомец смотрел так, будто знал всё на свете. — Сплю? — вкрадчиво спросил Тэхён, наклонившись ближе, но не очень явно, чтобы вновь не привлекать внимание. Незнакомец нарочно отразил его позу и прошептал: — Не спишь. Удар под дых. Тэхён вышел — вылетел — не на своей остановке, бормоча себе что-то под нос, добрался до офиса быстро — молниеносно, не оглядываясь по сторонам, запыхался, измучился, исхудал — так казалось — килограмма на три. Здоровался со всеми отрешённо, врезался в пару-тройку коллег по неосторожности, начальника заметил не сразу, потом выхватил у него из рук прототипы проектов, которые надо сделать, и, не расспросив о деталях, убежал в свою небольшую святыню — кабинет с множеством книжных шкафов и огромным столом посредине. На столе восседал компьютер и прочие звери — техника, кактус (секретарша сказала — так должно быть), а сквозь жалюзи сочился свет, полосами заботливо укрывая мебель из бордового дерева. Надо было время, чтобы прийти в себя, отвлечься... Тэхён позвонил Хосоку, расспросил о том, как прошёл остаток вечеринки, и поинтересовался, не видел ли тот его потерянной сумки, но Чон Хосок лишь пожал плечами, что было слышно в интонации голоса, и пригласил вечером в гости — просмотр футбола, чипсы и соджу — что было отличной возможностью поискать пропажу. Тэхён пообещал подумать и ответить позже, схватился за работу, но не смог сосредоточиться, так что решил полить кактус, протереть пыль... Ничего не помогало... В голове гнездо соорудили мысли совсем о другом. — Ну же, где ты? — спросил Тэхён, вертясь по сторонам. Он не ожидал, что с ним действительно кто-то может быть, но попытка не... — Тут, — донеслось до него со стороны окна. ...пытка. — Как ты узнал, что я могу быть здесь? — с любопытством младенца спросил загадочный незнакомец. Ким небрежно бросил папки, что прижимал к груди, на стол и взмахнул руками подобно перелётной птице. — Действительно, как же я узнал?! — язвительно воскликнул он. — Ты сам сказал, что уйти не можешь! — Всему веришь? Остановив порыв разбить что-нибудь о стену — себя, Тэхён действительно задумался о том, почему серьёзно воспринял подобную чушь, но, как только он собрался высказать всё, парень, сделав вид, что не было с его стороны вопроса, кивнул головой, соглашаясь с тем, что не может уйти, и, будто бы радуясь тому, какой Тэхён догадливый, улыбнулся. Дуга его улыбки была добродушной — ни насмешливой, ни ехидной, ни скрывающей что-то, ни какой-либо ещё — это было не по-человечески. — Призрак?! — щёлкнув пальцами, попытался Тэхён попасть в точку. Незнакомец посмотрел на него так непонятно, что стало даже неловко, и Тэхён тут же себя одёрнул, деловито поправляя края рубашки. Выпрямил спину, поднял подбородок — подошёл к столу, как спокойный — совершенно спокойный — сотрудник, и взял первый попавшийся листок для притворного рассмотрения, будто занят, будто есть дела поважнее. Прокашлялся. — Призрак? — переспросил невозмутимо и едва заинтересованно, как ведут разговор на собеседованиях — обстановка располагала. Мимо. Незнакомец отрицательно замотал головой, это движение уже стало привычным. Помимо инкубаторных нарядов, Тэхён заметил одинаковую мимику — ладно, очень схожую — и то, что парень, пока неизвестный и максимально загадочный, самый загадочный из всех, как Ньюгрейндж либо Стоунхендж, предпочитал молчать, но он не был из молчунов, скорее, он был из тех, кто хранит слова для подходящего момента. До той поры, пока подходящий момент не настанет, решил болтать Тэхён. Раз уж такая участь... А из всего надо — необходимо — извлекать пользу, выгоду, корысть. Получение знаний, которых жаждет весь внутренний мир, — тоже прок. Тэхён принял тот факт, что каждая его фраза — наперёд услышанная. Так его ещё никто не понимал. Даже не нужно было разжёвывать, чтобы попытаться донести крохотный смысл, вложенный в самые простые — несуразные порой — вещи, поэтому, уловив то, насколько скучным это может быть — полное понимание, Тэхён специально, чтобы наскучить и вытравить, ведь ситуация всё ещё ненормальная с любого ракурса, раздумывал вслух даже о том, как удивительно работает степлер, но такие банальности не отпугивали ни призраков, ни вампиров, ни того, кто рядом с ним. — Хоть знаешь, кто изобрёл степлер? — спросил парень, когда Тэхён стал откровенно восхищаться канцелярской принадлежностью — наигранно, театрально, напоминая собой циркача. Тэхёну пришлось увиливать от вопроса, он решил улизнуть, начав жаловаться на невыносимую жару — первое, что в голову взбрело. Он показательно расстегнул манжеты на рукавах, откинувшись на спинку кресла, и включил кондиционер, мечтая о прохладе, как порой само лето жаждет её. — Тебе, значит, лето ни по чём? — недовольно спросил Ким. — Я первый задал вопрос. Осознание, что перехитрить нечистую силу не получится, пришло мигом, так что Тэхён решил брать только штурмом. Он поднялся, вышел из-за стола, пересекая кабинет, и, оказавшись рядом с парнем — лицом к лицу — усердно генерировал исключительно нелепые идеи, но это не пугало — за несколько коротких диалогов Тэхён понял, что его не собираются осуждать ни за что, и это снова — снова, чёрт возьми — было не по-человечески. — Если бы я смог измерить температуру, какой бы она была? — прошептал Тэхён, подняв ладонь ввысь, ко лбу. — Мы играем в вопросы? — Мы? Стук в дверь заставил принять свой прежний вид — обычный, до встречи с неизведанным — Тэхён напялил будничную гримасу на лицо, гримасу офисного сотрудника, и учтиво заулыбался, когда в гости заглянул один из коллег. Сквозь толстые стёкла немодных поцарапанных очков тот наверняка видел хуже, чем без них, и, заикаясь, говорил что-то о тестовых заданиях, которые прислали кандидаты. Тэхён разобрался со всем быстро — в два счёта, была мотивация — и вернул своё внимание парню, который… не мог от него уйти. А если он не мог уйти, то и Тэхён не мог. — Подойди сюда, — попросил он, усаживаясь на рабочем столе, и, дождавшись, пока парень подойдёт ближе, чем на метр, вновь поднял руку. Тот не сопротивлялся, не уклонялся, не испарялся — Тэхён хотел что-то выяснить, раз ему не говорили словами, и нужны были другие методы, а коль законом не запрещено становиться тактильным, то никто больше не мог критиковать. Круглые глаза смотрели не на Тэхёна, а в самую его беспросветную безрыбную глубь, из-за этого волновалась плазма в крови, ведь её тоже видели насквозь, все алые каналы, моря, океаны, и Ким, стараясь сосредоточиться, подушечкой указательного пальца приблизился к лицу незнакомца так, словно оно действительно существует — ни на миллиметр не отклоняясь от дистанции, Тэхён стал притворяться, воображать, что двигается по траектории, касается. Та в себя включала выраженные скулы, если смотреть сбоку, щёки, если смотреть прямо, завитки ушей, линию чуть крупноватого носа, и почти не пугало то, что человек перед ним не был человеком. Пугало то, что он выглядел человечнее многих людей. По-хорошему, Тэхён должен бы прекратить всё это, придумав рациональное объяснение происходящему, но не мог, не мог оторваться и, наверное, из-за сказок, что мама читала перед сном лет до десяти, Киму не реальности хотелось, которая душила, которая разочаровывала и заставляла чувствовать себя ненужным, а чего-то другого — чего-то извне. Пока Тэхён ладонью вёл по плечам — будто бы вёл, если быть точнее — и пробирался к шее, незнакомец (отвлекаясь, может) задавал вопросы, издевался — спрашивал то, на что Тэхён не знал ответов, несколько раз он продолжал начало сказанной Тэхёном фразы, казалось, что и зарождения мыслей мог поймать при большом желании ещё на пути к мозговому центру — вывод был один. — Ты знаешь меня очень хорошо, — неловко опустив руку, печально так и не пробравшуюся к родинке под губой, произнёс Тэхён. — Потому что я — это ты. Благо, не было камер видеонаблюдения и Тэхён всё же закрыл жалюзи, поскольку он... разговаривал, по сути, сам с собой, как умалишённый, как обессиленный... Пора было вызывать скорую — самую скорую — помощь. Захотелось отшутиться, других щитов Ким в арсенале не нашёл. — Ты слишком робкий юноша, чтобы быть мной, — хихикнул он. Благо, Тэхён запер дверь, ведь, когда незнакомец потянулся ладонью к его лбу, как Ким пытался сделать это прежде с ним, его лицо само двинулось навстречу, как льнут к солнцу подсолнухи, и выглядело это невероятно странно со стороны — Тэхён приближался к пустоте, но никто не смог бы увидеть, что, на самом-то деле, пустота — пустота в нём самом — заполнялась чем-то, недоступным обычным глазам. — Тридцать шесть и шесть, — назвали температуру. А было предположение, что все сорок два. — Мы можем не разговаривать обрывками? Две пары свеч поймали друг друга, и парни тихо рассмеялись, но так, словно до слёз им — без десяти минут час. Тэхён, если бы посмотрел в зеркало на себя вчера, запомнил взгляд, и посмотрел бы снова — не узнал бы, не сопоставил бы, тот изменился, как-будто нечаянно вобрал небо, стал похожим на взгляд парня напротив, глаза которого обрамляли тонкие морщинки-трещинки, такие маленькие-маленькие, как мазки солнца, которое только учится рисовать. — Только не говори, что ты бог, — вырвалось у Тэхёна сквозь улыбку. — Не скажу, — подумав, надо ли продолжать, парень объяснил: — бога не существует. Губы Тэхёна свернулись в трубочку, словно ему сказали что-то действительно из ряда вон выходящее, и он поспешно замотал ладонью: — Не говори это моей матери! — шутливо отозвался Ким. Но поверил. Он был уверен, что тот, кто перед ним — не умел лгать. Да, мог уйти от ответа, мог улизнуть от диалога вообще, мог промолчать, мог молчать, словно зашили рот, но не мог лгать, словно нет такой функции и ошибка в поиске. Есть то, что не поддаётся трактованию, но поддаётся собственной интуиции — которая любит подводить, да, просто обожает, но и доказанные наукой факты тоже не всегда правдивы, как и таблица Менделеева непостоянна, как и Земля, на которой остаются следы, не будет вечно кружится в космическом пространстве. Сгорит, разорвётся, упадёт... Что угодно. После нескольких дней безрезультатных разговоров Тэхён решил поиграться, переодеваясь каждые пять минут, и с удивлением наблюдал, как меняется и одежда знакомого незнакомца. Это было удивительно, хоть и по-ребячески, это было удивительно, хоть и не поддавалось никакому объяснению. Это было удивительно — всё то удивительно, что не доведено до конца. Кажется, принципа происходящего не понимала и жертва модного приговора, но, чтобы смиловались, кое о чём рассказала: — Дальше, чем на двадцать два шага. Я не могу уйти дальше, чем на двадцать два шага, — ровно на столько, сколько Тэхёну исполнилось в том году. И разве это честно, разве правильно, что из-за одного ответа появилось десять вопросов? Тэхёну надо было время — валюта поважнее денег. Он разобрался со всеми делами, которые могли поджидать за порогом квартиры, взял на подработке отгул, накупил в супермаркете еды на два рта, хоть и знал, что он-то, в сущности, один. Впрочем, всегда был, несмотря на то, что окружали — окружают — люди. Это вид одиночества такой — самый распространённый — одиночество в толпе. — Эти или эти? — серьёзно спросил Тэхён, на чаше весов в руках держа две пачки с чипсами. — Острые, — шепнул ему двадцать второй. Оказалось, это вроде имени, и с каждым годом к числу — плюс один, пока однажды отсчёт не остановится навсегда. Будучи уже в квартире, Тэхён, который решил устроить себе выходной, полез в интернет, чтобы узнать, какой из праздников можно сделать своим оправданием. «Сегодня, шестого июля, целуем родных и кладём на порог крапиву, чтобы в дом не проникла нечисть», — так звучало название статьи. Название, о которое Тэхён обжёгся, как о крапиву, которая была упомянута, и горестно взглянул на двадцать второго, сидящего у кровати на полу с прикрытыми глазами — так выглядела медитация, полагал Тэхён, и ему тоже захотелось однажды попробовать. Всемирный День поцелуев впервые появился в Великобритании в конце XIX века — наверное, именно там те счастливые люди, которым есть кого взаимно любить — а вот официальным международным праздником этот день стал позже, более двух десятков лет спустя, когда он был утвержден Организацией Объединенных Наций и стал отмечаться ежегодно. Тэхён зачитался, решив углубиться в историю и в истории, одной из которых оказалась история о самом длительном поцелуе. Рекорд по самому длительному поцелую принадлежит Эккахайе и Лаксане Тиранарате из Тайланда — они целовались в течение более чем пятидесяти восьми часов. «А ведь ещё в 1930-х годах пары могли целоваться только до трёх секунд», — дословно. У Тэхёна даже в сердце заболело — только до трёх секунд, только? Порой достаточно и секунды, чтобы раствориться, как растворяется сахар в горячем фруктовом чае. Порой и ноль играет роль... Так подумал Тэхён, заметив двадцать второго, который заглянул в экран его телефона, тут же вновь съехав на пол, ведь в обществе людей подобное называли нарушением личных границ, и безудержно сильно — так сильно, как надо бить карандашом, чтобы разломать слоновую кость — Тэхёну захотелось схватить того за руку и вернуть поближе, но на такое даже кто-нибудь всесильный не был способен, так что Ким лишь похлопал по месту напротив себя на кровати, чтобы двадцать второй не увиливал, и, когда парни устроились друг напротив друга в позах лотоса, Тэхён достал из-под матраса колоду карт. — Я когда-то сам их сделал, — объяснил Ким, когда двадцать второй странным взглядом осматривал неровные края, — поэтому не обессудь. На каждой карте написано что-то, над чем хорошо бы подумать, и я таким образом проверю, правда ли ты — это я. Если твои мысли будут совпадать с моими — я успокоюсь и перестану спрашивать тебя каждый день о том, действительно ли ты не разыгрываешь меня, договорились? — Тэхён верил двадцать второму, да, но спрашивать, спрашивать, совать нос в свои, но чаще — не в свои дела, это абсолютно привычно для такого, как он, — живого, дышащего, чувствующего. Сомневающегося против собственной воли. А вдруг компьютерная иллюзия? Кому, как не ему, работнику интернет-пространства, думать о подобном? И просто хотелось поговорить. Двадцать второй — звучит так, словно «безымянный» — выгнул бровь — стал ещё милее, моложе, подростком — и согласился простым «ладно». Безымянными бывают и пальцы, которые, кстати, у двадцать второго очень красивые. — Раз не можешь брать предметы, буду зачитывать тебе сам. — Тэхён перетасовал небольшие прямоугольники с яркими картинками на одной из сторон, и вытащил ту карту, на которую указал двадцать второй. — Разве это честно, что в жизни ничего нельзя переиграть? — прочёл вопрос Ким, отложил карту в сторону, как в отбой, и стал внимательно наблюдать за каждой лицевой мышцей, что манила своим очарованием. Он не представлял, как же так — каждое лицо состоит из одного и того же, верно? Кожа — самый наружный слой, подкожная клетчатка, мышцы, которых, мимических, по количеству на одну меньше, чем двадцать два, связки, надкостница и лицевой скелет... Почему же именно одно единственное лицо хотелось сфотографировать, чтобы не потерять? Чем так особенно одно единственное лицо?.. На кровати был бардак — беспорядок — катастрофа — одеяло, свёрнутое в три погибели, и коробки от сухофруктов, которые Тэхён любил уминать за две щеки, но это совсем не было преградой тому, чтобы абстрагироваться от окружающей, не очень впечатляющей, среды. — Честно говоря, не знаю. С одной стороны это нужно для того, чтобы люди относились ко всему серьёзнее. То есть, имей шанс они всё переиграть, было бы меньше решений, принятых действительно вдумчиво. Их и так довольно-таки мало. И гарантий, что, переиграй всё, не станет хуже — нет, поэтому вариант жить, двигаясь лишь вперёд, не так опасен, как фанатизм. Можно исправить неверные решения другими решениями, правильными, а не заменять их, скорее всего, тоже неправильными решениями, — без раздумий ответил парень, изредка покусывая щёки изнутри. — Ответ принят, — широко улыбнулся Тэхён. — Следующий вопрос! — А нет, теперь ты! — засмеялся двадцать второй, попытавшись выхватить колоду карт из рук Тэхёна, и тут же помрачнел. Можно забыть обо всём — даже о том, кто ты. Хотя... Не «даже» — это не подходит, потому что всё-таки о том, кто ты сам, проще всего забыть. — Ладно, я, — нервно сглотнув, сказал Тэхён, и принялся читать первую попавшуюся карту. — Человеческая особь женского пола кормит молоком своего ребёнка, пока тот не вырастает достаточно, чтобы употреблять другую пищу, как и, к примеру, корова кормит молоком своего ребёнка, пока тот не вырастает достаточно, чтобы употреблять другую пищу. Так почему же мы, люди, пьём коровье молоко, которое предназначено для телёнка, как и человеческое молоко для малыша? — дочитав вопрос, Тэхён неловко замолк, взглянув из-под лба на парня перед собой. — И кто этот весь бред написал здесь? — со смешком спросил он, держа в руке свой корявый почерк, не вписывающийся ни в одну корейскую грамоту. Двадцать второй ласково пожал плечами и с любопытством склонил голову на бок. — Думаю, всё, что делают люди, довольно странно… Просто кто-то подумал, придумал, решил — все остальные подхватили, но, поскольку это есть и существует прямо сейчас, как что-то обычное и нормальное, никто не задумывается о том, обычно ли это и нормально ли в каком-то другом понимании… Стайность. Люди объединяют свои мысли, решения и поступки, чтобы оправдывать себя. Люди — то есть, я тоже. Но не ты? — осторожно спросил Тэхён. — Не сходится же. Если ты — это я, то ты тоже человек? — Как насчёт акул? — будто не различая вопросительной интонации, произнёс двадцать второй. — Говорят, они опасны, но какова статистика? Акулы убили больше людей, чем люди акул? — Люди убили больше акул, — как-то завороженно ответил Тэхён. Его будто приворожили в столь короткий срок, специально уволокли и волокли всё ещё, не останавливаясь на передышки, в какой-то омут. Он не мог сопротивляться, спорить, быть таким, как со всеми, не мог среди тех масок, которые висят на стене в его комнате, нацепить на себя лицемерную... Он чувствовал себя раскрытой книгой без обложки, прочитанной от корки до корки, заляпанной грязью, привезённой курьером-стажёром на сломанном велосипеде вперемешку с дешёвой едой — такие мысли — ассоциации — были с ним, и эти же самые мысли — ассоциации — начали со временем грызть изнутри. А до тех пор он, кутаясь в том, чего сам о себе не знал, наклонился к лицу двадцать второго, чтобы поближе рассмотреть, потерялся среди рядов ресниц и взмолился, чтобы его никогда и ни за что не нашли. Тэхён из тех, кто выбивается из колеи, и, когда мама ему рассказывала, что он, герой, что в нём живёт герой, в каждой девушке — богиня, и герой богиню должен спасти, превознести, сделать первой среди небесных существ, он не понимал, почему так, а мама на его вопросы фыркала, отвечала, что так надо, но больше у неё объяснений не было. Она и сама ничего не знала, она из уст в уста передавала то, что ей тоже внушили однажды её родители, поэтому Тэхён, глядя на двадцать второго, должен был думать, правильно ли хотеть уткнуться в его лоб своим лбом, правильно ли хотя бы говорить с ним о том, что шестого июля поцелуи отмечают свой праздник. И бедой человечества было то, что лучше всё-таки, если выбирать, целоваться с призраком, чем с человеком такого же пола. В двадцать первом веке это всё ещё было бедой. — Чтобы поцелуй был настоящим, он должен что-то значить, — заговорил Тэхён цитатой из любимого в прошлом сериала, почти касаясь своими губами губ двадцать второго. — Целоваться нужно с тем, кто не выходит у тебя из головы, — осторожно выдохнул он, мечтая застыть в моменте, потому что уже не было пути назад, как и вперёд пути — тоже не было, точнее, путь, который существовал, Тэхёна не устраивал. Коснуться губами воздуха? Разве он не делает это каждый день? Сравнения губ с лепестками обрело совсем другой смысл, абсолютно неромантичный, — жизнь хоть человека, хоть цветка не просто окислительно-восстановительные реакции. Уже давно было доказано, что и человек, и растения имеют биополя. Естественно, между этими полями возникают взаимосвязи: и если человек, ухаживающий за растением, уходит, растению — больно. Умирают оба. Цветы могут после этого ожить, ведь даже человек, имея куда более сложную организацию, и то отходит от своего горя, а могут никогда больше не зацвести. Это сложно связать, тяжело провести параллели, расставить перпендикуляры, но, говорили, в особых кругах, что изучение вот этой информационной оболочки станет одним из главных научных направлений третьего тысячелетия. — Так красиво... — прошептал Тэхён, наблюдая за тем, как блестят у двадцать второго губы, словно язык, которым он по ним проводил время от времени, смочен настоящей слюной, слюной, которую можно попробовать на вкус, слюной, которой можно мазать собственные раны, слюной, которую можно выпить вместо яда. — Очень красиво, — прозвучало в ответ. Тэхён глаза прикрыл, задыхаясь, и представил, представил, представил... как прижимается в сухом нежном поцелуе к губам... Почему секс по пьяни в первую встречу — это нормально, а то, как он пытается стать чуть счастливее, — дико и невообразимо? Почему первое — это возможно, а второе — нет? И почему фантазия имеет свойство подводить в самый ответственный момент? Но Тэхён её начальник, Тэхён пригрозил ей увольнением и почти ощутил, как пальцы двадцать второго коснулись собственных волос на затылке, показалось, что они запутались в кудрях, которые, если распрямить, почти по плечи, и сложилось впечатление, что его так бережно в руках не держала даже медсестра, когда Тэхён только-только появился на свет, но всё закончилось, как-будто потушили спичку, пальцы облизнув, — осталась подушка из дыма. Нет, его не отталкивали, и нет, не отталкивал он, просто не они те двое, кто могли бы (и должны бы) поставить новый рекорд по поцелуям. Ну не получилось, как и с крапивой, которую советовали разместить на пороге, чтобы нечисть не пробралась, — это было для двадцать второго риском, думал Тэхён. И о себе ещё думал — он не хотел отвыкать от того, что заставляло чувствовать себя живым. Двадцать второй, кем бы он ни был, влёк — Тэхён всё оставил, как в скоростном поезде, а сам не сел, чтобы исследовать вокзальную местность. Местность, где радость и слёзы, секреты и их разоблачения. И каждое влечение — в скором времени — это некий взрыв, такой по силе, как в Хиросиме, но сначала нужно было собрать башню, приговорённую к разрухе. Всё, что мы обретаем, однажды становится частью пазла, прекращая быть полноценной картинкой. Просто смотреть, когда смотрим часто, не кажется уже благодатью; просто разговаривать по душам, когда привыкаем к пониманию, не кажется чем-то сверх; каждое то, на что мы таращимся с широко раскрытыми глазами, превращается в обыденные вещи, которые должны быть, ведь они есть и всё. Мы не только проблемы других обесцениваем, мы свою жизнь продаём дьяволу за бесплатно. Жизнь, которую даже алмазные горы не стоят. Стало бесить то, как двадцать второй появлялся за спиной, и наблюдал, пока Тэхён сжигал очередной омлет. Двадцать второй воодушевлённо говорил, что в следующий раз получится, а Тэхёна это било по затылку. «Не получится, не получится!» Всё валилось из рук не из-за неумения готовить — из-за тревожности. Тэхён был поистине хорошим поваром, и двадцать второй об этом знал, но не из-за этого говорил бодрящие, как он думал, слова, а из-за того, что он больше ничего не мог, и даже если бы Тэхён решил построить космический корабль без любых умений и знаний, он бы его поддержал и действительно бы в него верил, ведь вера — это единственное, на что он был способен. Стало бесить то, как не пропадали за двоих из холодильника продукты, как не становилось окурков больше вдвое, как не использовались полотенца в два раза быстрее, как звал Хосок в гости, но только одного человека, как проворачивался ключ в замочной скважине дважды, но не для двоих людей, и отпечатки оставались без напарников. Двадцать второй мог проходить сквозь стены и, кажется, души. Стало бесить то, как люди смотрели, когда Тэхён забывался, разговаривая со своим спутником в людных местах, стало бесить то, что они не видели весь обзор происходящего, стала бесить их куриная слепота. Стало бесить то, как и Тэхён начал слепнуть, как тянулся безглазым котёнком — или курицей, петухом, если уж на то пошло, но не мог коснуться, но не чувствовал, что его касаются, стало бесить то, что всё, ранее такое интересное, стало бесить, и последней каплей оказался невинный жест, собственноручно сделанный, — Тэхён попытался вручить человеку рядом с собой стакан воды. Пизанская башня тоже однажды не выдержит человеческих взглядов. — Ну ёлки, — буркнул Тэхён, со злостью отбросив стакан в сторону, и под грохот разбитого стекла уткнулся лбом в стену, как ребёнок, которому не купили самолёт на радиоуправлении. Летать хотелось ещё с пелёнок. Песчаные дюны перемещаются, потому что слишком много песчинок друг на друге не могут устоять, как и люди не научились до сих пор твёрдо стоять на своих двоих — многие пытаются ходить на руках, надеясь перехитрить систему, но так гораздо больнее падать и можно шею свернуть. Ким казался чересчур хрупким, а ещё беспомощным, и его спутник стоял совсем рядом — тоже такой — тоже домашний, уютный, в серой футболке почти по колено и с гримасой грусти на юном лице, пока закипал медленно чайник в метре, но то, что бурлило уже, было не водой, скорее — кровью. И должны были полететь зубы. — Ты же… Тебя просто нет… — тихо сказал Тэхён и обернулся, прислонившись ко стене затылком. Его ноги в коленях немного согнулись, будто бы он готовился вот-вот сползти вниз, и из-под ресниц виднелись блестящие глаза, глаза, которые пытались ещё раз и ещё раз что-то переосмыслить, но тщетно. Безрезультатно, безуспешно... — Я есть… — ответил двадцать второй. ...бесполезно. Двадцать второй — незнакомец первый по счёту, который знал Тэхёна от и до. Двадцать второй — незнакомец первый по счёту, которого Тэхён, получается, тоже неплохо знал. Тэхён сначала прикрыл веки, а после засмеялся. Так засмеялся, словно шутки вдруг стали горькими, а весь алкоголь сладким и не пьянящим — всё перевернулось с ног на голову, и Ким ткнул в плечо парня, стоящего так сильно близко, пальцем, словно ища опору, но едва не свалился вниз. — Разве такое возможно с теми, кто есть?.. — задал он вопрос, глядя на руку, выскользнувшую, как ни в чём ни бывало, из чужого нутра. И сам Тэхён там был, но… То, что сначала казалось довольно забавным, нужным, интересным превратилось в «а как всю жизнь так». Тэхён зажмурился, съёжился, скорее всего, от холода, когда стал снимать с себя футболку, и с вызовом открыл глаза, когда уже стоял практически голышом, чтобы взглянуть на того, кто всегда отражает его внешний вид. На теле не было ни одного шрама, ни одной помарки, ни одной ошибки, ничего, кроме белоснежно-молочного холста, к которому Тэхён — опять, наступая на те же грабли — пытался прикоснуться. Рисовать он не умел — наверное, оттого и холст ему не поддавался, отвергая любые следы, а парень перед Тэхёном не дышал — он, впрочем, и не знал, каково это — дышать. Каждый изгиб тела выглядел слишком остро — ключицы, рёбра — в особенности, сквозь тонкую кожу кое-где просвечивались вены, словно человеческие, тёплые, пульсирующие, и Тэхён тяжело вздохнул, останавливая ладонь у парня на груди. Он держал её так, чтобы хотя бы глаза свои обмануть уже в который раз. Он был виноват перед своими глазами — занимался иллюзией обмана, но держал руку упорно так, словно она не может провалиться в грудную клетку. Ким в какой-то книге по психологии вычитал, что всё зависит от самовнушения, поэтому пробовал ещё и ещё, ещё... и ещё. Двадцать второй тоже разместил руку на груди напротив. — Ты ангел? — предположил Тэхён. — Ангел-хранитель?.. — настало многоминутное молчание. — Лучше бы ты был человеком с кучей недостатков и проблем. «Мы бы хотя бы имели возможность что-то строить», — подумал он. Тэхён не связывал что-либо божественное с небом — это было не рационально, но он готов был поклясться в тот момент, что облака за небольшим окном всё сгущались и сгущались, становясь слишком могущественными и тяжёлыми. Они плыли прямо в форточку, словно хотели пробраться на кухню, где вял несчастный на подоконнике цветок, и задушить каждое живое существо перед наступлением вечера. — Ангел-хранитель может покинуть человека, если тот будет совершать много дурных поступков? — Я всё ещё с тобой, — улыбнувшись, ответил ангел. И Тэхён, честно говоря, не знал, чего ему хотелось бы больше. Пальцы дрогнули, и парень подался вперёд, оказываясь у лица своего хранителя в миллиметре — он не мог уже видеть выражение лица того целиком, но видел те глаза, которые каждый раз можно было приравнять к разному — сейчас это был закат, поздний-поздний и летний-летний. Ангел-хранитель выглядел так, будто защищать надо было его. Если бы у него, как в приданиях, были крылья, то они бы дрожали, если бы у него, как в приданиях, был нимб, то давным бы давно раскололся, а если бы то, что появляются бабочки в животе, когда влюбляются в людей, было правдой, то его бы разорвало из-за них. У ангела-хранителя вряд ли были силы, чтобы не брать на себя грехи, как говорят, и он тоже подался вперёд, надеясь на сплетенье губ. Тэхён наугад отодвинул с плиты чайник, который уж очень громко визжал, как-будто во время апокалипсиса, и за секунду до — за секунду до того, как ничего бы особенного и не случилось — распахнул глаза, отодвинувшись. Он не мог смотреть, не знал, куда спрятать глаза. — И почему я тебя вижу? — спросил Тэхён. — Без тебя было бы куда проще. Ким взглянул так, как смотрят на виноватых, и задрал нос, чтобы казаться уверенным в своих словах — чтобы хотя бы себя убедить, но его выдавало абсолютно всё. Губы холодели, будто к ним приложили лёд, и Тэхён попытался стереть с них это ощущение, как слюну, будто после настоящего — человеческого — поцелуя. Ему так этого хотелось, что больше не хотелось ничего. — Наверное, я… — нерешительно начал ангел, но всё не мог найти хорошего ответа. — Наверное, я… Н-н... Что-то небрежно оставив в ответ, Тэхён пересёк кухню, опёрся на шаткую кухонную тумбу и устало потёр переносицу. Он не хотел думать, он не хотел думать о том, что кто-то наблюдал за ним двадцать два года, а потом просто появился, непонятно почему и зачем, к чёрту. — Какой же ты хранитель? И как ты собрался меня хранить?.. Ангел оказался сбоку, попытался заглянуть в глаза, наклонившись, и сдвинул брови к переносице — захотелось его пожалеть, внезапно, но стоп-кран кто-то вырвал с корнями. — Я не специально появился, — грустно сказал двадцать второй. — Так исчезни... Не специально исчезни... Ангел помотал отрицательно головой, и Тэхён вновь горько — как полынь в абсенте — рассмеялся. Он впервые встретился с кем-то столь священным, очаровательным, с кем-то, кто не серая биомасса, он впервые мог поговорить, зная, что найдёт в диалоге себя, и это было действительно правдой — ангел — копия своего подопечного. Несовершенная. Несовершенная копия, потому что всегда отдаёт. Когда подопечный грустит — ангел должен отдать своё веселье, когда подопечный плачет — ангел должен забрать его слёзы, когда подопечный думает — ангел делиться с ним своими мыслями, когда подопечный делает что-то недоброе — ангел забирает себе. Многих людей никто не бережёт лишь потому, что из-за них самих их собственные ангелы стали слабоумными. «Я — это ты, но намного хуже», — должен был сказать тогда Тэхёну двадцать второй. Это было бы истинной правдой. Тэхён впервые встретился с тем, чьи прикосновения к шее ему бы не казались противными, с тем, с кем не жаль было провести остаток жизни, но вот судьбе — раз бога не существует — было жаль. — Послушай, я… — Да что ты?! — вскрикнул Ким, стукнув руками по кухонной тумбе, и зло забегал глазами вокруг. — Что мне делать?! Тебя ни коснуться, ни прогнать, ни убить! Грёбанный бессмертный! — Тэхён сбросил с тех поверхностей, к которым только достала рука, посуду, тут же бьющуюся, рассыпающуюся под ногами подобно белым червям, вместе с ложками, вилками и ножами, которые Тэхён, не раздумывая, с силой направил в сторону ангела, из которого тут же хлынули жидкие хризантемы. Тэхён застыл, прикрыв в изумлении рот ладонями. Из груди, в которой торчала рукоять ножа, хлестала тёмно-барбарисовая жидкость, стекала струйками по худощавому телу, спускалась прямо по ногам к паркету, просачиваясь сквозь щели ещё ниже, а ангел, с красными, как острый перец, губами, и приоткрытым ртом, приложил руки к груди, удивлённо наблюдая за тем, как и на них кожа окрашивалась в насыщенный цвет. Тэхён бы и дальше стоял, каменея, если бы лицо человека перед ним не искажалось в болезненной гримасе. Ким отрешённо взглянул по сторонам и побежал к настенному телефону, тут же набирая номер скорой помощи, и, с трудом объясняя ситуацию, с трудом выговаривая адрес, едва сам не сошёл с пути, когда услышал грохот. Он резко обернулся, заметив ангела, еле-как держащегося рукой за холодильник, с которого свалился хлам, стоявший наверху, съехали магнитики, и мысль о том, что белоснежную дверцу придётся отмывать специальными средствами не посетила голову — в момент, когда кто-то умирает, всё остальное становится неважным. Дрожали руки, ныли и плакали вместо Тэхёновых глаз стопы, в которые впивались осколки разбитой посуды, они кровоточили подобно внутренностям, но Ким бы отдал свои ноги за машину времени. Было видно невооружённым глазом, что ангел, никогда не чувствовавший физический боли, никогда не знавший, что такое иммунитет, гораздо слабее только родившегося птенца, и когда Тэхён попытался его придержать, помочь — тот едва не рассыпался. — Эй, ты чего?.. — обеспокоено спросил Тэхён, словно у него сломалась кукла. — Ты не можешь, не можешь… — проговаривал он, обхватив щёки парня перед собой ладонями. Он ощутил, какие они тёплые, мягкие, живые — почувствовал, как поры соединились вместе, от досады и непонимания захныкал, прикусив нижнюю губу. Это было безумием. — В-всё нормально… — прохрипел ангел. Ранее мелодичный голос было не узнать, он изменился из-за концентрации боли, которая, казалось, была способна разорвать, но всё же двадцать второй, находя в Тэхёне опору, накрыл своей рукой его руку и прижался щекой ближе, и Ким почувствовал, кроме крови, ещё и соль. Уже и не вспомнить, как Тэхён мотал головой в неверии, как льнул к ангелу, как шептал что-то в бреду, а потом встречал бригаду скорой помощи, собирал вещи, которые врачи советовали взять с собой, а затем, уже после того, как они доехали до больницы — по пути расспрашивая о пациенте, попутно оказывали ему помощь, и первое, что пришло на ум и удалось сказать «Ч-Чон... Чон... Чонгук» — имя сбежавшего отца, которое из-за того, как Тэхён не мог произнести с первого раза, трактовали вместе с фамилией — Чон Чонгук — Тэхён отпустил ангельскую руку, и его встретила полицейская машина — покушение на убийство, самообороны точно не наблюдалось. Тэхён попытался вырваться, но не из-за боязни оказаться за решёткой, ему надо было к тому человеку, которого увозили куда-то и без него — они никогда же не разлучались, пусть всю свою жизнь Тэхён и не видел. Они никогда не разлучались. В наручники всё-таки заковали. Увезли. Позвонил Тэхён именно Хосоку, когда нужна была помощь, и тот, немного обижено, потому что Тэхён в последнее время о нём вспоминал всё реже, согласился. Выручать друзей надо, не спрашивая о том, виноват ли на самом деле. Если друг, то никогда не виноват. — Я попрошу отца, — пообещал Хосок. За решёткой в участке Тэхён сидел, как настоящий зверёк, но очень тоскливый. У него сердце билось в пятках, ему хотелось срочно уйти, но вдруг показалось, что без ангела-хранителя он даже не может дышать, как и тот прежде. Люди, проходящие мимо, шептались о том, что Тэхён едва не убил человека, и он с силой закрывал себе уши. Даже уже тогда, когда его выпустили под залог, он не желал ничего слышать и прибежал в больницу без извилин. — Здравствуйте! — слишком громко он воскликнул, прошли где-то сутки, по ощущениям — вечность. — А как?.. А в какой палате… Чонгук?.. Девушка за стойкой регистрации посмотрела очень странно, но это и понятно — выглядел Тэхён ужасно. Спортивная одежда мятая, волосы и лицо — тоже, нижняя губа была искусана, покрывалась заживляющей корочкой, да и в целом его дёрганые движения походили на наркоманские. — А вы ему кто? — Сосед, мы вместе снимаем… квартиру, — выдавил из себя Тэхён. Девушка полистала документы, назвав нужный номер палаты, и кивнула в ту сторону, где лифт. — Всё обошлось, но не задерживайтесь очень надолго — нужны дни на восстановление, полный покой. Тэхён робко кивнул и двинулся в нужную сторону. Он чувствовал всепоглощающую вину, его лихорадило, когда белые стены пронизывали радужки глаз, и хотелось рыдать навзрыд — как никогда. Он, уставший, голодный, но важнее всего — холодный, нуждающийся в том, чтобы, приоткрыв дверь палаты, увидеть спящего — с высоко вздымающейся грудью, был близок к тому, чтобы пересмотреть взгляды на жизнь. Ничего не казалось важным — никакие стены, никакие медицинские приборы — только он один. Глазам своим верить Тэхён уже не мог — из-за того, как часто он обманывал их, был наказан, поэтому совсем тихо, неслышно прикрыв за собой дверь, он пробрался к койке, присев рядом, и, пораскинув мозгами минут так пять, всё-таки коснулся лежащей вдоль тела руки, кожа на которой потеряла былые чернила. Та тут же вздрогнула, будто нажали на кнопку «пуск», и Чонгук завозился, мыча от боли. — Ой, прости, — испуганно прошептал Тэхён, убирая свою руку, но ту вялым касанием вернули назад. Чонгук не выглядел обиженно — подумаешь, его пытались убить — он казался… он, казалось, не верил в то, что Тэхён пришёл. Думал, что бросил? От этой мысли у Кима сжалось всё в груди, заныло — ведь он наговорил так много всего... Сквозь едва открытые глаза крались какие-то слова — Тэхён тут же подал Чонгуку бутылку воды с тумбочки, предвкушая пересохшее горло, и не мог оторвать глаз от того, как тот вытирает контуры губ краем рукава больничного халата. Смотрел, как на панацею. — И зачем людям сон?.. — почти бесшумно пролепетал Чонгук, улыбнувшись, и его голова вновь погрузилась в подушку. — Если подумать… Человек, которому тридцать лет, почти половину жизни — пятнадцать лет — просто спит. Разве это правильно?.. Тэхён нахмурился, прислонил ладонь к его лбу, как давно того хотел — простого человеческого тридцать шесть и шесть — но убирать не стал, нежно поглаживая большим пальцем складочку меж бровей. — Не думаю, что правильно, — ответил Тэхён. — Ещё бы, — улыбнулся ему Чонгук. — Тебе двадцать два, если спал ты почти одиннадцать лет — я сильно округляю, пусть — то тебе сейчас одиннадцать… Разве честно считать сон за... полноценную жизнь? — возмущённо спросил парень. Ким не смог сдержать тихого смешка — его умиляло то, как Чонгук, впервые познавший сон, рассуждал об этом, а ещё его будоражил взгляд карих глаз, доверчиво всматривающихся в собственные. — Во снах тоже можно жить, — пожал Тэхён плечами. Чонгук, однажды появившийся перед Тэхёном не по своей воле из-за того, что влюбился в своего подопечного слишком сильно, наверняка чувствовал, как болит грудь внутри и снаружи, но его не беспокоило осознание того, кто именно бросил в него нож — лишь человек, искренне любимый, может действительно ранить, даже убить — волновало иное. — Я не хочу во снах… — прошептал, глядя прямо в глаза. Тэхёна бросило в дрожь — он знал, что надо о многом поговорить, пусть и нельзя уже было ничего изменить, а ещё он знал, что нет ничего хуже, чем потерять кого-то, пусть и с чувствами полный необузданный каламбур. Надо было искать лишь плюсы — с каждым годом Чонгук больше не мог отдаляться на шаг — и Тэхёна магнитом притянуло так близко, что нос почувствовал кончик другого носа. — Ты дышишь... — Ты меня таким сделал, — искренне сказал Чонгук. «Я, пока чувствую, жив».