Снег идëт

      

Снег идёт. Но тебя, бродяга, в его сказке отныне нет.

      Снег — провозвестник сказки, и сегодня ей довелось это узнать.       Белые хлопья, перемешанные с пылью, кружились за окном; рокот вьюги смешался с машинами, с глухим рыком проносящимися по дорогам, охваченным морозной слякотью. Для Йоль это был обычный зимний вечер напару с глухим шумом за стёклами, что был таким привычным — скорее убаюкивал, чем мешал. Она не знала, что в ней такого особенного. Разве у одной неё зрачки с тёмно-малахитовой радужкой плавно скользят по книжным страницам, отвечая улыбкой на аромат старинной бумаги? Разве есть что-то особенное в том, чтобы читать под колыбельную уличного шума, сидя так до самого утра без желания сомкнуть глаз? Она, как и все, просто жила — смеялась, наблюдала рассветы и часто дремала на уроках, проведя ночь в компании строк и электронного экрана.       Ещё она писала.       Не всерьёз, точнее, не претендуя на известность или почёт от высоких людей — для себя. Редко когда показывая заветные сплетения слов на просторах сети или даже близким друзьям, которых у неё не было. Дело не в том, что девушку считали изгоем или она отталкивала всех от себя, желающие сблизиться с ней пусть не часто, но были, но как-то она не нуждалась в этом.       Не нуждалась — и всё! Хорошо, что за это никто особо не осуждал — ну, пару раз мать смотрела беспокойно и спрашивала, почему же Йоль в расцвете юности ходит одна, предпочитая забрести в заброшенные переулочки заместо кипящих улиц города. Она была немного странной и соглашалась с этим. Наедине — с природой, песней ветра в сенях ив у реки, которую она считала самым красивым чудом этой самой природы, несмотря на регулярно проплывающий там мусор и ил и бутылочные осколки с бумажками на берегу. Смотрела на небо, считая звёзды и каждый раз сбиваясь, и каждый раз начиная заново, дабы снова потерять счёт сияющим точкам. Лунный свет отражается зелёным в глубине глаз, а она бесконечно машинально поправляет закрывающую взор каштановую с рыжиной прядку.       С её цвета волос многие шутили. Ведь, говорят, рыжие — олицетворение неистовства, лета и смеха, маревого солнца в поле пшеницы августовским вечером. Она таковой и была — точнее, одна из сторон её души. Поэтому, посмеивались, и волосы не полностью огненные — лишь загорающиеся в лучах искорки.       Йоль, кажется, была сплетена из чернил и кострового дыма, медного гула гитарных струн и обрывков походных песен. Её сердце стремилось в далёкие дали, удивительно резонируя с позицией ярого корсерватора. Она до сих пор в кошмарах видит переезд, который был ещё в семь лет. И до сих пор иногда неправильно называет адрес и тоскует по старому дому.       Но — смеётся.       У каждого человека имеется тёмная и светлая сторона, как не существует абсолютного зла или идеалистического добра. У неё тоже недостатков было с лихвой — чего только стоит чрезмерно острый язык, трудное схождение с людьми и периодический эгоизм по отношению к ним. Она спокойно, однако, признавала, что далеко не ангел и чёрные мысли имеет, как и все, и взгляды очень часто меняются, расходясь сами с собой в стороны.       Она грубит часто, самодовольна и уверенна в себе и не может совсем открываться незнакомцам. Куда проще плюнуть яд и лицо и удалиться в ровной спиной. Этот поступок одновременно и труслив, и дерзок. Многогранен, смотря с какого угла глянуть. Как и сама эта загадочная Йоль Каудаль. Но было в ней какое-то очарование.       Жалящий взгляд, теплеющий только при пребывании с самыми близкими, секреты в сердце за семью замками и нежелание куда-либо уходить с родного города, однако как ноги рвутся в путь. Странная — очень. Но всё же обычная. Её как-то не прочитать, будто вырванная страница из книги, сожжённая пламенем. Превратилась в пепел и не расшепчет свои тайны.       Когда-нибудь её вздорный характер до добра не доведёт. Иногда она даже боялась, прищуривая глаза и готовясь броситься в драку, где неумолимо проиграет. Она смеялась тогда резко, хрипло, скрывая страх. У неё есть тысяча и один недостаток и совершённая ошибка, как и достоинства и причина попасть под пепельное очарование. Она не была хуже или лучше других. Странная. Обычная. Но почему-то, к сожалению или счастью, временно-пространственный парадокс произошёл именно с ней.       Йоль спокойно сидела на диване, под тихий шелест бумаги перелистывая страницы. Наверное, она уже устала, хоть и не желала это признавать — в таком деле отрицание бессмысленно, ведь что толку от чтения, если видишь только размытые буквы и слабое скольжение по усталому сознанию происходящего в написанном мире? Она вздохнула; сегодняшний день проходил как-то совсем не радостно. Нет, ничего такого — но иногда серость и скука даже хуже приключений и тревог. Снег падал на подоконник, она уныло наблюдала за улицей в стекло, что было теперь всё в разводах от слякотной грязи. Под ночь температура опустилась, и стало морозно — то есть, полегче, ведь Йоль любила холод куда больше жарких изнуряющих лучей июньского солнца. Правда, сегодня даже тучи на небе, обычно вдохновляющие на новый рассказ, не позволяли выжать из себя ни единого абзаца. «Вечная писательская дилемма, — вздохнула она, сдаваясь, и решив так называемой «работе» дать отпуск, а больше самой себе. Вздохнула, наплевав на всё, и пошла играть в «Геншин Импакт» на телефоне. Экран будто в насмешку был чёрным, показывая лишь заряд батареи, сведящийся к нулю. — Ай, и ладно. Пусть зарядится, пока почитаю», — решила наконец Каудаль, с досадой принимая уже вторую неудачу. Но... «На войне, как на войне, — прошипела она, когда изморённые двумя днями бессонницы на почве непонятно из-за чего приходящих кошмаров глаза не желали заменять расплывчатое пятнл едва различных букв в строчки. — Просто посмотрю на небо тогда, что уж тут. Сейчас телефон зарядится, я быстро выполню ежедневные и спать, — прервала она мысль резким зевком и цокнула. — Если получится, правда».       Как же раздражало такое состояние. Вчера в полночь спать тоже хотелось невыносимо, но она не позволяла забыться, пока не допишет затянувшийся рассказ, а потом уже долгожданный беспокойный сон прервал грохот с улицы, заставивший вздохнуть всем телом и проснуться. Глаза слипались, но, Архонт её побери, дрёма и не думала приходить.       Луна лишь слабо видным размытым пятном виднелась на небе сквозь клоки хмурых туч. Падающий в быстром танце снег мелькал перед глазами белыми точками, заставляя то и дело моргать от пляшущих перед ликом мельтешений. Несмотря на городскую пыль, шум даже в два ночи улиц и метели, прочерченной белым вместе с грязью из-под колёс, она не могла отрицать красоту вида. Такими тихими ночами позволялось даже Йоль, что она сама держала в жёстких рамках «Не думай о бреде и сладких мечтах, в этом мире никогда не было чудес. Лучше строй их сама»...       ...отдаться. Отдаться искушению и чарованию плясок пурги и мечтать на полную, с пламенем её неистовой натуры, где под коркой хрупкого льда рыжиной колышется свечной огонь.       Поэтому она отложила книгу и принялась смотреть во тьму, переплетённую с белоснежным. Монотонное падение осадков успокаивало, а мороз отступал, стоило девушке укутаться в шерстяной плед. Она и не заметила, что мир то и дело темнел, а вскоре веки окончательно закрылись, сдавшись усталости. Снег шёл, убаюкивала песнью метель. Уносила далеко из родной страны — в царство Грёз. Или то был не сон?                   * * *       В тот момент она отдала бы всё, чтобы проснуться в удобном кресле возле окна, потому что шутки судьбы уже совсем не были смешными. Йоль подумала, что её выворачивает наизнанку — живот скручивался в тугой узел, голова раскалывалась на две половины, а каждый сантиметр тела болел, будто проткнутый раскалённым кинжалом. Открыть глаза не было сил, но до слуха доносились похожие на шелест листьев и трель птиц звуки.       Из мыслей исчезли пристойные слова.       «Чёрт возьми, если это сон, почему я чувствую боль? А если нет, то сошла с ума, что, собственно, не лучше», — распахнув веки, девушка различила в размытых очертаниях деревья и голубое яркое небо с веснушками белых облаков. Жизнь к такому не готовила, и вариантов, кроме как лежать, придумывая ругательство повитиеватие, как-то не было. Она не знала, что делать. Но — делала.       До крови прикусила губу, старясь не обращать внимания на уже улучшившееся, но до сих пор плохое самочувствие, и осторожно поднялась на колени; сглотнула комок в горле, подавляя тошноту; и, наконец, шатко встала на ноги. Осмотр местности не дал абсолютно ничего — кроме подтверждения затуманенного рассудка. Зрачки Йоль расширялись в геометрической прогрессии вместе с тем, как она оглядывалась: скалы-скалы, каменистые склоны, едва видная тропинка через ущелье, в котором она оказалась. Солнце пригревало, находясь в самом зените — будто и не оно минуту назад шагнуло за край дня, опуская мир в моросящую снегом ночь. В этом странном месте было жарко, а горы не пропускали дуновений, голова ещё не желала прокручивать происходящее, а ещё... Пейзажи ей показались смутно знакомыми.       Как в тумане (может, она в коме?) Йоль прошла немного вперёд, и взору открылась долина, разделённая журчащей рекой и пестрящая красно-жёлтыми деревьями. Деревьями жарких районов, в её северном городе такие не растут. Светло-серая кора с необычными узорами шершаво щекотала подушечки пальцев: она положила ладонь на ствол, будто ищу поддержки.       Сердце колотилось под рёбрами, а глаза рыскали в поиске разгадки. Страх, бурлящий под кожей, не давал мыслить здраво, и Йоль в сотый раз прокляла свою эмоциональность. Жизнь к такому уж точно не готовила! Самые серьёзные проблемы, которые ей удалось пережить в прошлом — давешний переезд, перелом руки в школьной драке и почти каждодневные маленькие приключения. Но просыпаться в другом мире она ожидала только после смерти. «Отчего я могла умереть? Сидела возле окна, заснула. Может, кто-то убил во сне? — девушка никогда не боялась грани (точнее, оттачивала безбоязнь), разделяющий подлунный мир и то, о чём принято говорить скорбным шёпотом — но, согласитесь, в такой ситуации сохранять былые установки маловозможно. — Или... чай был с ядом? А, может, я упала и ударилась головой... Может, я просто без сознания?», — она застонала от совершенно необоснованных и глупых теорий, но... правда, что же такое творится?       Отчаяние брало верх, хоть героиня и отчётливо понимала, что паниковать нельзя. Иначе, даже если ещё жива, малл ли, в какую передрягу можно попасть здесь?        Внизу, под полупрозрачной кромкой тумана, виднелись резные крыши домов — она только разглядела до юркнувшей в пятки души, до тщетных морганий в попытках избавиться от открывшегося вида знакомый город. О гавань бились волны, и приятный плеск будто бы слышался даже на таком расстоянии. Нет, это же невозможно?        В жизни же не может быть, как в смешных нелепых рассказах начинающих авторов? Не может судьба так изжить себя, что подкинет банальный сюжет? Не может она попасть... в Ли Юэ?