Неизбежность

Однажды я сказал тебе, обняв дурную голову обоими руками и легко оттолкнув от себя: — Ты заходишь в опасный огонь, Джонни. Угли будут колоть до конца твоих дней и тлеть в груди. Из этого пламени нельзя выйти таким же, каким ты был раньше… Ты принял мои руки и притянул их к себе, жадно выискивая мои влажные губы. — Я знаю. Я смогу, — жарко выдохнул ты мне это в губы. Ты был уверен, искренен со мной и чист… Знаешь, почему все наши с тобой песни такие пронзительные и лиричные? Потому что мы, о, как же так, — поём о боли или любви. Почему-то именно с тобой мне хочется петь о боли. И несмотря на это, именно ты станешь моим самым преданным птенцом… Да, Джонни, так и будет. Я ещё не раз буду наблюдать за тем, как ты взрослеешь рядом со мной — и это будет боль. Когда-нибудь ты впервые не согласишься со мной, осмелившись поспорить, не повышая даже голоса, походя, между делом — и это тоже будет боль. Потом мы прильнём друг к другу, забывая о разногласиях, и ты станешь шептать, как скучал по мне, как млеешь, хочешь ко мне, мечтаешь обо мне — и это тоже, мать твою, будет боль… Мы с тобой с самого начала — плюс и минус, инь и янь — мы не можем друг без друга, но это всегда, черт побери, одна сплошная боль. Ты уходишь от меня к второй своей любви, не давая шанса остаться до утра, бросить ради тебя свои всегда разные планы — это боль. Я веду себя так, будто тебя никогда и не было рядом, флиртую, знакомлюсь и живу так, как хочу — а это именно так, и я никогда, Джонни, не побегу за тобой — и это тоже боль. Моя боль. Твоя боль… Почему мы не можем просто взять, и прекратить её? Почему не можем отпустить друг друга и сказать «прощай»? А как же группа — скажешь мне ты. О, да группа «будет прекрасно, дорогуша», — ведь так? Ведь сколько было этих ссор, спонтанных, глупых примирений, тихих минетов в кулуарах за кулисами — и ничего, и справлялись же… и улыбались в камеру, и держались друг от друга подальше, — и я уверен, ты уверен — не скучали друг по другу, ни капли… И я имел право на свою жизнь, потому что ты имел право на свою — и это тоже боль. Наша боль. И ты имел право пойти хоть налево, хоть куда — и ты ходил. Я не запомнил бы имен этих бесчисленных шлюх. И я имел право пойти хоть налево, хоть куда — и я ходил. И ты не запомнил бы их имена… Тогда что? Что держало нас? Ты знал, что конец будет. Он наступит, он был предрешен с самого начала. Ты знал, я уверен — что я ещё не раз буду наблюдать за тобой. Как ты медленно гаснешь, психуешь, спиваешься — потому что в итоге я выбрал не тебя. Я забыл бы тебя, я не помнил бы тебя… Я хотел попробовать вас всех. Я знал, что я — ваш долбаный и главный магнит. О, как мне было это дорого! И наступало время не тебя. Те минуты, ночи, дни — когда я соблазнял Брайана, когда я до беспамятства был в него влюблён — и ничего бы не смогло нас друг от друга оторвать… Я — ваш долбаный и главный магнит. Я знал, что я сломаю тебе жизнь. И я сломал. Почему ты пошел на это? Почему не оттолкнул меня? Чтобы не думать о том, как мне больно будет видеть тебя стареющим и больным, я подумаю, каким я делал тебя —молодым и красивым. Как я наслаждался твоим горящим взглядом. Твоей сумасшедшей страстью и похотью, обращённой лишь ко мне. Я знал, что я стал твоим ключом — твоей пулей, которая не дала бы осечки. Мне это чертовски нравилось. Я был в это влюблен. Влюблён в то, как ты медленно, благоговейно раздевал меня, когда был совсем ещё юн — обращался со мной, как драгоценностью или статуэткой. Ты дорожил тогда мной… О, как я был в это влюблен! Нет, никогда у меня не было такого любовника, как ты… Когда люди смотрят на нас, они думают, что мы лишь добрые, искренне уважающие друг друга друзья. Как же они не правы, черт побери. Мне всегда было немного страшно прерывать тебя в такие моменты — казалось, даже голого меня тебе будет недостаточно. Тебе нужно было всё, буквально всё — весь я, каждая клетка. Никто не изучал меня так, как делал это ты — уверенно и легко, деликатно, сладко — целовал мои пятки, мои ноги; загнанно, тяжело дышал, не думая о себе, наслаждаясь лишь моим видом; долго-долго тянул, доводя меня до пика своим охренительным, до дрожи возбуждающим минетом. Господи, как же ты классно сосал… И ведь я знаю, что тебе нужно было иное — ты ведь самый сладкий, самый персиковый и фруктовый мальчик, ненадломленное жизнью пирожное, что хочется сорвать и надкусить. Ты хотел и искал нежности, ты был для неё рожден. Ты мог быть покладистым и ласковым, льня ко мне, словно котенок, и уверенно-сильно опрокидывающим на спину, и мои ноги оказывались на твоих плечах… А потом и я опускался перед тобой на колени. Раздвигал сильные, крепкие ноги бегуна-жеребца, тут же обхватывающие мою спину, по-девичьи страстно, слышал стон, принадлежащий мне одному. Ради таких моментов, определенно, нам стоит продолжать жить. И крепко, по-мужски сильно трахал тебя в ответ, так сильно — что ты забывал обо всех, кто был до меня. Мне нравилось тебя любить. И нравилось, что ты в меня влюблен… А потом мне стало тебя мало. Ты отдалился, так и не узнав, как сильно я полюбил тебя за все это. Может быть, ты — именно то, что и нужно было мне все эти годы, Джонни. И это тоже, блядь, — самая главная моя боль. Неужели мне остается лишь вспоминать? Как бездумно, самозабвенно ты целовал меня, нежно, особенно ласково, совсем по-девчачьи — играясь с языком, умело доводя меня до умопомрачения. Ты знал все мои ниточки, все мои болевые точки — и никогда на них не давил, давая мне лишь то, что я хотел. С тобой я всегда хотел нежности. Я так любил целоваться с тобой… минута, две, три, — полчаса. И нам всегда было мало. Я никогда больше и никого так не целовал… Наверное, это и есть мое самое большое признание в любви. Я знаю, что будет с тобой, когда я решу уходить отсюда. Из этого мира, с этой планеты… нас, таких, как я… ну, или, может быть, ещё Дэвид, мать его, Боуи — нас ведь совсем немного таких, да почти нет, мать твою, нет! И я знаю, что рано или поздно — я уйду. Но пока я здесь — давай любить друг друга так, чтобы никогда больше не хотеть писать про боль? Ты ведь любишь меня — я знаю — и всегда будешь любить. И я — как это ни странно — я все ещё в тебя влюблен. Наверное, это неизбежность. И мне это нравится…