24 миллиона секунд

      И вот, сидя в полумраке прокуренной насквозь комнаты, от зелёных стен которой уже тошно, ты вспомнишь о человеке с горящими глазами и грустной улыбкой. Устроившись на полу и прислонившись спиной к стене, продолжаешь уже битый час смотреть на кровать, под которой лежит небрежно брошенное и ещё влажное полотенце, где вальяжно растянулся довольный кот, длинные усы которого слегка подрагивают во сне. И смотришь, вроде, на кровать, но мысли уплывают всё дальше и дальше.       А ты улыбнёшься болезненно, сквозь накатившие слёзы. Вернёшься в реальность от приятных видений прошлого от того, что истлевшая до фильтра сигарета обожжёт твои пальцы.       Ох уж эта приятная печаль на завтрак, обед и ужин, правда? Добавишь в пепельницу уже, кажется, пятнадцатый бычок и потянешься рукой к телефону. Экран засветится слишком ярко, так что придётся прищуриться. Но извечная надежда испарится раньше, чем гаджет будет заблокирован вновь.       Глаза слезятся — то ли от дыма, что витает в воздухе повсюду, отгораживая тебя, словно туманом, от остального мира, то ли от того, как сердце болезненным спазмом отозвалось на произнесённое про себя имя. Оно горечью остаётся на языке, хотя раньше было слаще мёда. Того самого ежевичного мёда, который довелось попробовать когда-то давно, ещё в детстве, ещё задолго до знакомства с...       Но теперь не так. Теперь вечер за вечером проходят без... Теперь только тишина, разбавленная шумным бегом секундной стрелки часов. Сначала хотелось считать эти секунды, чтобы всегда точно знать, как давно ты опустошён и мёртв. Но терпение давно уже закончилось, преодолев отметку всего в десять тысяч. Оно всегда заканчивается невовремя и очень быстро, а ты всегда находишь именно в этом корень всех зол, но так и не можешь ничего сделать.       За окном занимается рассвет, но ты уже не можешь вспомнить, почему так любил эти самые рассветы раньше. Зажимаешь губами очередную сигарету, раздражённо подходя к окну, чтобы плотнее задёрнуть шторы, не позволяя первым лучам солнца вторгаться в твою личную тьму, которую сам же и выбрал. Но перед этим, всего лишь мгновение, но смотришь на светлеющее небо.       Глупая романтическая мысль — а вдруг, вы сейчас вдвоём это видите, вдвоём не спите, вдвоём поглощены тревожной печалью, вдвоём отсчитываете секунды, чувствуете тошноту от уже выкуренного, но прекращать не собираетесь — посещает голову, и вот круговорот воспоминаний начинает свой ход вновь.       Одной частью себя ты пытаешься ненавидеть. Пытаешься заставить себя ненавидеть. И не можешь. Потому что, сколько бы ни пришлось вынести боли, ещё не было никого прежде, кому хотелось простить всё. Никого, кто был бы ближе и важнее. Никого, кто мог излечить твою душу просто собой. Такого человека не получится возненавидеть, хоть тысячу раз себя уговаривай, хоть миллионы доводов и аргументов приведи, но сердцу всегда лучше знать. Оно всегда ищет тот путь, где найдёт исцеление, покой и тепло. Именно поэтому оно не обманет. А ты, глупый, пытаешься вопреки всему.       А что пошло не так? Где и когда это что-то пошло не так? И куда оно свернуло?       Ленивый толстый кот издаёт недовольный ворчливый звук, когда твоя рука, зарывшись в его густой длинной шерсти, нарушает его сладкий сон. Он приоткрывает глаза нехотя, но тут же закрывает их и отворачивается, напоследок предупреждая резким взмахом хвоста о том, что трогать его больше не стоит. Кот показывает себя куда лучшим образом, чем ты сам, потому что, в отличие от тебя, понимает ценность сна и бессмысленность лишних мыслей под покровом ночи, а теперь и вовсе уже утра.       Но несмотря на мудрость, полученную от домашнего любимца, ты продолжаешь задавать себе вопросы, на которые никогда не получишь ответов. Потому что просто боишься получить их. Кроме страха тебе никогда и ничто не мешало, но ты даже не пытаешься из него выбраться, найти путь наружу, начать говорить и научиться пониманию, принятию и терпению.       Как будто ждёшь чуда, хотя в чудеса уже не веришь лет двадцать. Ещё с тех пор, как оказалось, что Дед Мороз — это вовсе не сказочный старик с белоснежной бородой и красным мешком с позолотой. А подарки под ёлку клала бубушка, пока родители тебя отвлекали или уводили на улицу. И стоило ли тогда подсматривать в щёлочку чуть приоткрытой двери, чтобы узнать этот страшный секрет и разочароваться? А после, ещё пару-тройку лет делать вид, что всё также неизменно веришь? А, может, не пару-тройку лет, может, и до сих пор делаешь вид, что веришь?       Но вера эта находится в почти выкуренной пачке сигарет за последние три часа, в опустошённой бутылке джина и в таблетках, от которых зрачки-шайбы, а зуб на зуб не попадает. Вот где эта ваша вера. С возрастом и чудеса совсем другими становятся, креплёными, и от них кружится голова, давая надежду на то, что так быстрее забудется и так проще станет.       Только не забывается то, что дорого. То, что на сердце камнем лежит и с места не двигается. То, без чего и жить-то не хочется совсем. То, без чего дышать полной грудью невозможно. То, без чего весь мир чёрно-белый. Это насовсем остаётся. И ничем не стереть, не вытравить, не выжечь, уж сколько ты ни пытайся. Ты хотел убедить себя в том, что не любишь, но не получилось. А почему? Ответ слишком прост и очевиден. Ты давным-давно знаешь, что врать нехорошо, как и то, что себя точно не обманешь.       А в момент, как ты уснёшь, проснётся экран твоего телефона, извещая уведомлением о сообщении, которое ты ждёшь уже двадцать четыре миллиона секунд.