Подчинённый

Жизнь Куроо сбилась с привычного ритма ровно в тот момент, когда Японская Ассоциация волейбола объявила об интересе Кенмы в услугах компании. Ничего такого в его визите к директору, собственно, не было, однако последующее появление юного бизнесмена заставило всех переполошиться. В том числе, и Куроо, который казался особенно далёким от индустрии игр, за которые особенно шарил Кенма. Интерес к чужому творчеству, находящемуся на пике, возник значительно позже, после пары бокалов мартини на новогоднем корпоративе и слишком заманчивого предложения: «Я увеличу твой оклад втрое, если пойдёшь работать ко мне». Куроо не стоило соглашаться сотрудничать с «Bouncing ball» по одной простой причине — любовь к Кенме накрыла. Нагрянула нечаянно, когда совсем её не ждал и даже не собирался что-то чувствовать, кроме охуенной важности быть подчинённым кого-то настолько успешного. И не просто подчинённым — даже другом, с которым можно покататься по вечернему Токио, пока объезжаешь пробки, чтобы Кенму до пригорода подкинуть. Другом, которого даже можно позвать на источники в воскресенье. Вдвоём. Раздетыми. В лучшем онсене Токио с купальней на свежем воздухе. Место, предназначенное для отдыха, полного релакса каждой клеточкой тела, но Куроо насчёт этого может сказать только одно: «Пиздец. Напряжения ещё больше, чем в повседневной жизни». Притворяться бесчувственным, заинтересованным только в бабках — уже дохера делов. Пытаться не пускать на Кенму слюни, пока он говорит, смотрит в монитор, тратя свободное время на стримы, или так по-блядски курит свой айкос в офисе — делов ещё больше, ведь он явно не из тех, кто предложит своё тело взамен на крышесносные эмоции. Это Куроо не такой. Предложит всё, что есть, да ещё и поторгуется. Жаль только, Кенма церемониться с ним не будет. Отношение такое же, как и к остальным подчинённым, правда, за чувство юмора есть привилегия в виде совместно проведённого времени наедине: босс большие компании не любит. А оклад повысил, видимо, за должность горохового шута и двусмысленность, которой Куроо себя никогда не лишает. Никаких разговоров о личном — работа, досуг и: «В следующий раз наведайся к тренеру Аргентины. На Ойкаве форма с символикой «Bouncing ball» будет хорошо смотреться. Командировку оформи сам, в бухгалтерии». Самостоятельности, видать, Кенма учит. Только Куроо больше положенного не возьмёт. И без того один со всем справляется: самостоятельно является на работу, самостоятельно ищет перспективных для пиара спортсменов, самостоятельно возвращается домой и дрочит, представляя в себе Кенму, тоже самостоятельно. Оно, возможно, и к лучшему — что-то из того, что Куроо делает сам. Да и с границами попроще живётся: в омут Кенмы, где он засыпает и просыпается с любимой девушкой, погружаться не приходится. Только эта вселенская несправедливость бесит иногда, а не ломать чужую гетеросексуальность крайне сложно. Куроо в последнее время совсем без головы ходит — потерялась где-то по дороге до «Bouncing ball» пару месяцев назад. До этого — полгода болталась, расшатывая мысли и выбрасывая по крупинке сдержанность. А любить поверхностно он не умеет. Отчаянно, глубоко — да, другое дело, которого тоже дохера: Акааши с Широфуку лишь временно это пустое место в области головы заполняют. В груди — всё цело. Сердце, правда, неспокойно бьётся, но кто Куроо такой, чтобы к двадцати семи отдаваться глупому органу. Оно ему и не принадлежит вовсе. Пылится на складе других сердец, мечтая ощутить тепло рук Кенмы, но там пока занято. Не навсегда. Куроо в этом на все зубы, дома, деньги, матерей и их детей уверен. Твёрдое убеждение внутри сидит и обнадёживающими предсказаниями опьянённый разум тешит. В какой-то степени, отрезвляет, и если бы можно было позволить кому-то на эти жалкие цифры посмотреть, то знак «минус» перед бесконечностью точно вызвал бы смех — Куроо со своей любовью к Кенме совсем безнадёжен. Но это пока. Может быть, в следующем месяце. В следующем году. В следующей жизни. Да кому какая, нахер, разница. Куроо по поводу хитросплетений судьбы и несправедливости вселенной не слишком уж парится. Просто они с Кенмой будут вместе и всё. А основная задача пока — пережить его бабу, которая часто на фоне наслаждения голосом, тяжёлыми вздохами и самодовольной ухмылкой мелькает. Мешает им с Куроо быть вместе. Приносит чай и плечики иногда Кодзукену мнёт, называя его ласковыми русскими словами. Чёртова иммигрантка. И нет, к ней не то чтобы ревность, не то чтобы ненависть, просто чёрная зависть и собственничество. Кенма бы, вот, тоже не особо обрадовался, узнай о весёлом паровозике Куроо-Акааши-Широфуку, отправляющемся с платформы дикого возбуждения в страну экстаза для троих. Хотя, по большей части ему, наверное, было бы похуй, но в моменты появления головы на плечах Куроо хочется думать иначе. Однако разговоров о личном никаких. А находиться, полностью лишёнными одежды, под открытым небом, где малиново-розовый закат тает на небе — не личное. Так, всего лишь красная тряпка перед глазами, коей Кенма без устали трясёт, провоцируя Куроо на внутренний конфликт с членом, дёргающимся под горячей водой, как поводок, который не удержишь и за который не удержишься: тянется к родственнику у любимого босса между ног. «Господи, лиши меня гейства», — взывает к Всевышнему, в очередной раз убеждаясь, что жизнь с Богом в сговоре. С Кенмой, видимо, тоже: даёт он им взятки, разводя коррупционную грязь и рой похабных мыслей. Куроо чувствует себя подростком с бушующим пубертатом, не хватает только салфеток и предупреждающих шуток отца для приходящих в гости подруг: «Я бы не советовал тебе сидеть на этом диване. Становиться дедом я пока не готов». И как хорошо, что от того, что просто посидела на диване, на котором пару раз вздрочнули, не беременеют. Хотя, после ночёвок с друзьями, где от простыни ни одного сухого места не оставалось, физиологию можно бы было выебать в рот. Куроо был не самым примерным подростком. А Кенма — самый лучший худший босс. Тянется к телефону, обнажая всё то, что с таким отвратительным мучением прятала вода, и влажными пальцами проводит по экрану, чтобы открыть камеру. Кенма приподнимается, поворачиваясь к Куроо своими идеальными розовыми ягодицами, и делает пару снимков. Пару выстрелов в трепещущее сердце заставляют съехать спиной по дереву купальни и уйти под воду с головой, чтобы мозги от её температуры совсем сплавились. «Господи, пожалуйста, хотя бы пять минут без гейства». Куроо думает, что неплохо было бы утопиться. Уйти из жизни самой глупой смертью, навеки омрачив репутацию лучшего в городе онсена. Прославиться на весь Токио странной шуткой судьбы, но избежать позора, благодаря Кенме, который воскресит его своими губами. Сделает Куроо искусственное дыхание, не оставит своего лучшего подчинённого в беде. И не распланировать сейчас свою жизнь, доверившись маленькому безумного плану, Куроо причин не видит. Он опускается на дно купальни, вытягивая ноги. Случайно касается ими лодыжек Кенмы и ждёт невероятно романтического спасения, но тело вдруг всплывает, показываясь на поверхности, и, кроме охуительного стыда, ни о чём больше думать не получается. — Ты перегрелся? — Нет, плаваю. — Мне выйти, может? «Да, пожалуйста, да, минут на десять, чтобы я успел побороться со своей писюшкой, и все мы оказались в безопасности от этого дикого зверя». Куроо действительно перегрелся. — Вы слишком серьёзны, Козуме-сан. — Ещё раз назовёшь меня по фамилии — лишу тебя премии. — Как скажите, Козуме-сан. То есть… нет, Кенмочка-сан, вы не можете такого со мной сделать. «Мне вообще доплатить за моральный ущерб надо. Можно я побуду вашей шлюшкой?» Да, точно, шлюшкой, которая пляшет вокруг босса, сидящего в деловом костюме с сигарой в зубах. И чтобы Кенма так самовлюблённо похлопал по коленочке, а Куроо приполз бы к нему на четвереньках и щекой поластился о его внутреннюю сторону бедра, умоляющим тоном произнеся: «Разрешите вам отсосать». — У тебя есть отношения? Вопрос, заставляющий пережить каждое событие своих грёбаных двадцати семи лет снова. Вот здесь — Куроо ободрал нос, когда падал с велосипеда. Вот здесь — он впервые пошёл в школу. Здесь — он впервые поцеловался с девушкой и понял, что с одноклассником целоваться было приятнее. Здесь — он поступил на факультет журналистики. Здесь — он поучаствовал в групповухе. Здесь — он стал менеджером Японской Ассоциации волейбола. Здесь — он познакомился с Акааши и Широфуку и снова поучаствовал в групповухе. Здесь — он вдруг перевёлся на таможню, заняв должность среднего вагона в любовном паровозике. Здесь — он влюбился в Кенму и пытался покончить с собой в ебучей купальне, где воды по колено. — Ну, есть. — Как её имя? Куроо смущается, понимая, что случайно провалился в кучу разбившихся о вопрос Кенмы задач. Начать следует с того, что никаких отношений официально нет, но в ближайшее время предвидятся с директором «Bouncing ball». Есть любовники — Широфуку и Акааши, которых Куроо обожает всем сердцем, а потому выделить кого-то из них одного крайне сложно. «Так, блять, Широфуку или Акааши. Широфуку или Акааши. Широфуку или…» — Акаа… кая вам разница? — Просто интересно, как она тебя вывозит. — А если меня вывозит он? — Тогда это многое объясняет. — Что, например? — Всё. — Возмутительно. Куроо немного негодует. И вообще непонятно, что Кенма имеет в виду: открытую неприязнь или восхищение чужой безбашенностью. Или это — проявление симпатии и жирный намёк на: «Ну, я как бы натурал, но тебе бы я шанс дал». Дал бы хоть просто. Глядишь, и Куроо бы чуток подутешился, но ни единой эмоции на подрумяненном лице не считать. И как же жаль, что оно такое красное только из-за онсена. — А что тогда во мне будет такого необъяснимого, если я скажу вам, что отношаюсь с девушкой? Кенма вместо ответа лишь смотрит на Куроо холодным взглядом. Слегка щурится, пробегаясь глазами по бесстыжему лицу, чей обладатель посмел натянуть на него ещё и ухмылку. Куроо этот взгляд знает. Куроо от этого взгляда тает. Куроо понимает, что надо молчать, но сдерживаться не может. — Вот вы, Кенмочка-сан, может и добрее бы были, если бы на месте Светланы оказался какой-нибудь славный парень с Южного пляжа Майами. — Ты осуждаешь мой выбор? — Нет-нет, Козуме-сан, что вы. Осуждать вас — да ни в жизни. — Посмотрим, как ты меня «ни в жизни» не осудишь, когда в этом месяце тебе не капнет на карту премия. — Вот о чём я и говорю. Доброты вам, конечно, не хватает. Куроо ждёт пиздов. Заранее готовится подписывать заявление на увольнение, но Кенма почему-то в этот раз оказывается благосклоннее. Просто молча встаёт, снова блистая в лучах закатного солнца, и прячет самую яркую звёздочку и прекрасную луну полотенцем. — Я на массаж. — Окей, подожду вас здесь. Тоже, может, что-нибудь себе помассажирую. — Пошлите, Куро-сан. — Хотите пойти на массаж со мной? — Нет. Я о твоих похабных намёках. — А… Пошлите от слова «пошлить»… Очередная мемопауза за сегодня. Язык Куроо — рассадник кринжовника. А тараканы в голове — общество с неограниченной безответственностью, ведь так позволить проебаться хозяину… — Ладно, минут через сорок буду. Отвезёшь меня домой. — У меня есть выбор? — Нет, потому что это — не вопрос. Кенма уходит из онсена, оставляя Куроо наедине с писюшкой, которая не знает команду «лежать». Никак не унимается, вызывая лютый дискомфорт снизу, и призывает вспомнить о руководстве к рукоблудству, где одним из пунктов является туалетное дрочево. Куроо ей противится. В конце концов, он давно не подросток, а очень даже почитаемый человек, за которого в своё время воевали лучшие — оба директора двух сотрудничающих компаний. Только Куроо, пройдя все девять кругов Ада по несколько раз в универе, вызвался быть подчинённым далеко не того, коего считал самым достойным, мечтая однажды занять его место. Вляпался в любовь, обтерев подошву кроссовок о траву, но наступил в неё дважды. И трижды. И стотырыжды. Битву, кстати, никто из двух директоров не слил. Оба пришли к компромиссу, решив, что пусть официально Куроо будет устроен в Ассоциации, а неофициально — у Кенмы. Вот такое охерительное мирное соглашение под названием: «И рыбку съесть, и на хуй сесть». Рыбку Куроо уже съел, осталось Кенме на хуй запрыгнуть, и тогда точно можно будет называть свою работу любимой и с ещё большим удовольствием на неё ходить. А пока — беда, беда, огорчение, а в наличии имеется сорок минут. Поразительно долгих, искушённых желанием снять напряжение, которого в этом онсене столько, сколько свет не видывал. Куроо этому месту явно ни одной звезды не поставит. Ещё и в суд подаст за клевету, ведь обещанного спокойствия здесь не сыщешь. Не с Кенмой. Не когда из шишки дым идёт. Куроо решается на отчаянные меры. Кутаясь в полотенце, он идёт в раздевалку, чтобы быстро-быстро без «Привет» написать сообщение Акааши с просьбой выебать его этой ночью и в прохладе маленького помещения для клиентов VIP немножечко передохнуть. Он опускается в деревянное кресло с наклонной спинкой, поправляя полотенце на бёдрах, и откидывается назад, считая количество использованных в интерьере брёвен, чтобы отвлечься. Взгляд вдруг цепляется за вещи Кенмы, аккуратно висящие на вешалке над головой. «Нет, даже не думай». «Ладно, думай, но не делай». «Ещё не поздно одуматься». Куроо потакает своему внутреннему голосу, но в какой-то момент вовсе его слышать перестаёт. Стягивает с вешалки коллаборационную с «Nike» футболку и осторожно проводит по мягкой ткани пальцами, невероятно злясь, что грёбаный хлопок в составе касается тела Кенмы вместо него. Куроо зарывается в неё носом, даже не думая о каплях, падающих с мокрых волос: времени навалом, а в раздевалке на стене спасительно фен висит. За оставшиеся минуты хоть купаться с этой футболкой иди — до возвращения Кенмы так и так высохнуть успеет. Куроо даже смелеет. Надевает футболку на голову, задыхаясь от этого запаха, что взрывается в мозге серотонином. И дрожь по телу пробегает наперегонки с мурашками. Точно, Куроо давно не подросток, а значит так кайфовать от человека он может только сейчас. Сознательно, глубоко, чтобы бабочки в животе порхали, а чувства лились через край. И такого испытывать давно не приходилось. Бывший оказался козлом, нервная система выгорела к херам и шрамы на душе подзатянулись с большим трудом — спасибо, Акааши с Широфуку разорванные куски души на протяжении года сшивали. Однако прошлым Куроо не живёт. Ему и в настоящем очень даже комфортно. Хорошо настолько, что от одного только запаха Кенмы над собой теряется контроль, и руки уже давно по всему телу гуляют. Куроо ладонями оглаживает грудь, зажимает пальчиками сосочки, шумно выдыхая носом. Опускается к животу, обводя кубики пресса, и развязывает с бёдер полотенце, позволяя ему щекотно сползти с кожи. — Ха-а… Не сдерживает стон, когда обхватывает ладонью член. Легонечко сжимает головку и большим пальцем растирает по ней смазку, скользя по уздечке. Хочется, чтобы вместо его руки оказалась рука Кенмы, чтобы от неловких движений биться в конвульсиях, чтобы их поцелуй стал наглядным примером греха. Грёбаной жадности, которой оба будут полны в невозможности друг другом насытиться. Пальчики свободной руки собирают с головки ещё немного смазки, и Куроо, подтягивая ноги к груди, скользит ими по колечку, лаская себя там. Дышит запахом Кенмы, толкаясь на две фаланги внутрь, закатывая от удовольствия глаза и сдавленно выдыхая. — О-ох… фа-ак… Скользящая по члену рука набирает темп. Куроо гладит головку, трётся ей о ладонь, представляя вместо пальцев влажные губы. И если раньше перед глазами он всегда хотел видеть бывшего, то сейчас — все мысли о нём ушли прочь. Растворились в грёзах лишь об одном человеке. Таком недоступном, недосягаемом, любимом, что хочется на весь мир кричать, что Козуме Кенма — самый лучший. Самый лучший худший обладатель подсобной, в которой сердце Куроо бешено бьётся: «Заметь меня! Заметь! Выпусти из этой темноты. Согрей. И никогда из рук не выпускай». Телу жарко. Тот же огонь почти горит в душе, и похер, что он может погаснуть со временем. Куроо толкается внутрь двумя пальцами и сам же насаживается на них, вскидывая бёдра вверх, чтобы можно было трахать себя ещё глубже. Давит на бугорок, вжимаясь в кресло, и снова думает о Кенме: говорил же ему, что тоже что-нибудь себе массажировать будет. Куроо погружается в фантазии, тонет в мечтах, наблюдая за собой со стороны. Рядом — Кенма, всё в таком же деловом костюме и с сигарой в зубах. Смотрит неотрывно на подчинённого, который так бесстыдно трахает себя пальцами, и от этого шоу начинает сжимать свой член, так по-блядски выпирающий из приспущенных штанов. «Вам нравится, босс?» «Хотите меня трахнуть?» «Пожалуйста, сколько можно меня мучить…» Куроо убирает руку с члена, упираясь головкой себе в живот — хочет кончить без рук, доведя себя до оргазма пальцами. К тем двум, что внутри, добавляется третий, и от дикого кайфа в ушах звенит. Куроо зажимает зубами футболку, стараясь не кричать, и дышит глубоко, прерывисто. Член начинает дёргаться, а колечко — сводить, зажимать пальчики, что так приятно давят на простату. — Еба-а-ть… а-ах… Оргазм накатывает охуевший, безумный, космический — поистине волшебство, ведь Куроо даже не в этой вселенной. Тёплые капли стекают по животу, оставляют вязкие следы на теле. Парень опускает бёдра на кресло, не находя в себе сил вытереться полотенцем, и продолжает вдыхать запах Кенмы, который даже из-за влажных волос на футболке остаётся. — Фу-у-ух… — довольно произносит, лишая лёгкие остатка воздуха. — Хорошо, что кончается хорошо. Собирать себя по частям с кресла — не мешало бы начать. Акааши отвечает безоговорочным согласием, и Куроо, нехотя поднимаясь, стягивает с головы футболку до конца, чтобы без палева её высушить. Однако жизнь, походу, действительно не упускает возможности парня порофлить, ведь как-то так вдруг получается, что фен, оказывается, не работает. — Бог, блять-нахуй, за что ты меня так наказываешь…