(Не)достатки

— Кэзуки, солнышко, маме очень жаль. Мама так больше не будет. Веришь маме? Сакура так часто повторяла слово «мама», что у Сасори уже двоилось в глазах. Сынишка, которого он нес на спине, похоже, придерживался того же мнения. Не пролитые слезки блеснули на его нижних ресницах, и он отвернулся, обиженно буркнув: — Отстань, мама. На самом деле у него получилось «ацтань». Сасори бесило неправильное произношение. Он неоднократно делал замечание, но сын не исправлялся назло. Сакура любила обвинять мужа в том, что скверный характер Кэзуки достался от него; он же в отместку припоминал все-все-все ее оплошности, от опоздания на работу вплоть до пожара на кухне. — Кэзуки, папа научил тебя этому слову? — и в этот раз она не изменила своей привычке выставить крайним его. Он обречённо вздохнул и даже не стал спорить, хотя настроение было отменное. — Нет, тетя. — Какая тетя? — Ино. — Свинина… своих детей научила сквернословить, так еще и тебя испортит. — Испортит? — малыш с незатейливым интересом наклонил голову. — Ага, — Сакура заговорила с преувеличенным энтузиазмом. Похоже, она была рада тому, что сын поддался мимолетному порыву любопытства и забыл обиду на нее. — Помнишь, как на прошлой неделе у тебя болел живот после того, как ты съел испорченную мандаринку? Она слишком долго лежала, и никто ее не ел. Так и маленьких детей портят плохие слова. Такие как «отстань». Особенно в адрес мамы. — Мама врушка, да? — Почему? — Когда папа ругает маму, мама говорит не только «отстань». Еще она говорит… как же там это слово? — мальчик сделал вид, что задумался. Сасори сжал губы, чтобы предательски не захихикать. Вообще-то, издеваться над мамой — это у них общее. Наверное, садизм передается на генетическом уровне. — Отъе… — Тш-ш! — Сакура побледнела и шлепнула сынишку по губам. — Это кто из нас врун? Я бы никогда… — Ты просто не знала, что я дома. — Не может быть! — Можешь не оправдываться, мама, — самодовольно заявил Кэзуки, задрав нос. — Я тебя разоблачил. Ты тоже сквернословишь, как и тетя Ино. Не зря же вы подруги. Она про тебя тако-ое рассказывала… — Я предлагаю компромисс, — Сакура протянула руку. — Я не потерплю, чтобы ты говорил мне «отстань», но то плохое слово на «отъе» можешь говорить кому угодно. Мальчик протянул руку, казалось бы, довольный условием соглашения, но в последнюю секунду сжал ладонь в кулак. — Даже папе? В глазах Сакуры заискрилось дразнящее веселье. Она с настороженностью покосилась на мужа. Он смотрел в какую-то точку и совсем не слушал их разговор. С ним часто такое случалось — он выпадал из реальности и не обращал внимание на то, что происходит вокруг. В такие моменты она понимала, что сколько бы они не прожили вместе, она никогда не разгадает смысл этого взгляда. К тому же есть вещи, которые лучше не знать. — Ему — тем более. Сасори вышел из оцепенения и раздраженно повел плечами. — Хватит трепаться. Надо спешить. — Поспешишь — людей насмешишь, — пропела Сакура, обменявшись с сыном рукопожатием и ухмылкой — одной на двоих. Он понятия не имел, о чем они разговаривали, но судя по всему, о нем. Как глупо. Что один, что вторая — сущие дети. Странно, что при всем красочном обилии недостатков другие люди уважали Сакуру. На работе она проявляла неоспоримый профессионализм. И лишь дома, рядом с ним, в полной мере раскрывала свою дурачливую сторону. Наверное, за это он ее и любил — за ее неряшливость, непосредственность и наивность… О, как она любила разбрасывать свою обувь! Если кроме научной литературы он писал бы мемуары, то, безусловно, первая глава была про быт. И про то, как его жена ужасно готовит. Создавать противоядия у нее получается гораздо лучше. Сасори ускорил шаг, но Сакура не последовала его примеру. После рождения сына она стала более медлительной. В ней пробудилось нечто старческое… Сасори назвал бы это смакованием жизни. Она говорила, что иногда нужно остановиться, чтобы успеть. Он понимал, что ее слова не пусты, но он не мог принять их в силу своих принципов. Пусть она и была матерью всего полтора года, но когда речь заходила о грозившей Кэзуки опасности, она становилась шустрее, чем армия его марионеток. Тем не менее, мать с сыном зачастую вздорили. А все из-за ее занятости. «Сакура-сан, без вас никак!» — раздавалось с утра до вечера. Медикам Суны еще учиться и учиться. Когда она переехала к нему, то на нее свалилось обязанностей еще больше, чем в Конохе. Бывало, Сасори даже испытывал нечто наподобие угрызений совести — пусть в том и не было его вины. Иногда он злился на нее за то, что она слишком мало времени уделяла их сыну. Иногда его злость достигала такого диапазона, что ему казалось, он не выдержит и накричит на нее. Но этого никогда не происходило, стоило ей поцеловать Кэзуки в лоб перед сном. Он видел трепетную нежность, застывшую в ее глазах, и тотчас успокаивался. Все будет хорошо. У Кэзуки будет лучшее детство и лучшая судьба. Сасори остановился, чтобы Сакура догнала его. Он хотел съязвить, но прикусил язык, когда она нежно поцеловала его в щеку. — Странно, ты сегодня настолько милая, что даже не бесишь. Сакура вылупила глаза. Это было оскорбительно. Словно он никогда не признавался ей в любви. Просто… это правда не в его духе. Он не падок на проявление ласки, что даже «милая» из его уст — роскошь. Девушка схватилась за горящие щеки. — Я покраснела? — Ты же не кукла, к сожалению, — сейчас она начнет плакаться, почему он так редко говорит о своей привязанности к ней, поэтому Сасори перевел тему. Она ненавидела, когда он сравнивал ее со своими куклами. — Так женился бы на своих куклах, раз я тебя не устраиваю, — она покраснела еще гуще, но на этот раз от гнева. И он любил этот гнев, и жадно хватал каждую его крупицу. Потому что он был предназначен ему. И как бы сильно она не сердилась, она никогда не смотрела на него с ненавистью. Это приносило ему маниакальное, нездоровое удовольствие. Она всегда будет на его стороне. — Прости, Сакура, я перегнул палку. Я нервничаю, потому что не хочу заставлять людей ждать. — А меня ты не хочешь перестать дразнить? Сасори подмигнул. «Не могу отказать себе в этом удовольствии». — Давай не тратить время на... — Тише. — Сакура приложила палец к губам. — Кэзуки уснул. Мирное сопение сына чувствовалось на плече и спине, но приятное тепло почему-то распространялось в сердце. В такие мгновения Сасори не жалел, что отказался от вечного существования. В конце концов, Сакура создала ему ребенка — и это было натуральным искусством. А вечность… пусть он и не верил в эту сентиментальную чепуху, частичка его духа сохранится в потомках. Если, конечно, Кэзуки окажется таким же идиотом, как его отец, и решит завести семью.