Цветок и Море

Они были теми, кто видели свет древ, и свет этот разливался даже в кромешной темноте на поле битвы. Когда кровь и боль мешались с отчаянными криками и ревом боевых рогов. Но для нее ярче всех сияла только одна эльфийка. Смотреть на Провидицу было больно. Она как яркое солнце возвышалась над темнотой и ее свет не грел, но обжигал, как знойное летнее солнце. Рядом с ней всегда было пламя и зло, они окружали ее кольцом чар тех, кого Альма звала владыками. Лантэ ненавидела искажение за это еще сильнее, за возможность просто коснуться сияющего изящества, когда та пела. Серебряная стрела, холодный свет ночного древа — Нолдолантэ рвалась вперед, словно ее выпустил из тетивы сам Маглор и теперь не в ее силах было остановиться. Если снег таял под ногами той, что раскинув руки плела свои страшные чары, снег под ногами рыцарки феаноринга стыл и замерзал, становясь крепкой дорогой из льда. Кровь капала с когда-то безупречно сияющей брони на лед с шипением. Черная кровь орков была на руках, на волосах, даже на лице. Лантэ сейчас была не так безупречна, как сидящая на паланкине непримиримая подруга, любимый враг, невыносимо сладкая боль. — Альма, мне нужно… — девушка застыла в нерешительности у палатки кузнецов и заклинателей, которая стояла на окраине их боевого лагеря. Отодвинуть полог было и страшно и так хотелось, рука юной эльфийки дернулась к ткани, но не успела. Их пальцы встретились у ткани, пуская по телу какие-то странные волны тепла, которые смущали Лантэ. Нормально ли это? Достойно ли? Не поставит ли она своего приемного отца в еще более неловкое положение, если скажет, что сердце ее заходится не от красоты и доблести эльфийских юнош? — Заходи, клади все на стол, только не мешай мне, — всегда холодный голос легко остужал пыл сердца Лантэ, прямая спина в простом нежно-розовом платье, опоясанным зеленым поясом. Лантэ со смущением подумала, что лазурный цвет ее отца пошел бы этой чародейке куда сильнее. — Альма, а можно я останусь смотреть? — этот вопрос дался с такой легкостью, словно не она только что тряслась перед палаткой, прежде чем зайти к высокой и строгой Нолдо. Женщина повернулась к ней черные пряди упали ей на лицо и так с легкостью смахнула их, зеленые глаза, похожие на летнее море смотрели со снисходительным интересом. — Можешь остаться, — хмыкает задумчиво чародейка и принимает из чужих рук щит, у которого перетерся ремень и клинок, которому хорошо было бы оновить чары. — Спасибо! — выдыхает Лантэ, касаясь руками своей серебряной косы, начиная ее неловко перебирать. — Сядь куда-то, не мешай, — снова повторила чародейка, принимаясь за работу и уже не обращая внимания на эту юную тэлери никакого внимания. Она останется с Альмой еще не раз, даже не два, Лантэ зачастит к ней в палатку, преодолевая чужой лед равнодушия с поразительным упрямством. Упрямство — вот что роднило ее с феанорингами. Возможно, еще безумие в своих стремлениях. Их теснили, бесчисленные армии Ангбанда рычали, кусались, били молотами, мечами и теснили их щитами, твари казалось вырастали просто из кровавого месива земли. Нолдолантэ заметила знамя втоптанное в землю, их собственное, рядом с мертвым знаменосцем. Это всколыхнуло в ней ярость, которая всегда жила где-то внутри более хрупкой, чем у нолдор груди, но куда более сильной. Меч рыцарки мелькнет в зимней темноте и она закричит, поднимая второй рукой знамя, как будто это была игрушка. Несмотря на усталость, ее голос останется звонким и чистым. — За свет валинора! Не дайте этим черным псам себя напугать! — голос врывался в чужие уставшие умы и уже отчаявшиеся перед ордой орков эльфы поднимали к ней свои головы. Словно благословление самого Манве, ветер подхватит ее знамя и оно загорится камнями сильмариллами и вселит такую надежду и силу, что песня черной чародейки будет бессильна. Ее чары теперь бессильным против рыцаря Морской Пены. — Так красно у тебя это выходит и так ладно, — произносит Лантэ со вздохом, словно влюбленная в это искусство ковки и зачарования. Нолдо сидевшая на небольшом стуле, сейчас точившая клинок Нолдолантэ поднимает на нее свой невозможно зеленый взгляд и улыбается. — Ты забавно говоришь, — вместо благодарности за комплимент, в этом вся холодная Альма. Иногда юная дочь Маглора дивилась почему ее никто не зовет замуж, но потом одного строго взгляда из-под длинного веера ресниц было достаточно. Эру словно в насмешку подарил ей чувственный лик и самое холодное сердце, словно омытое в предвечной реке времени. — Ой? Это у меня от того времени, когда я жила в Аквалонде, — отвечает девушка, сжимая свои легкие воинские одежды пальцами, и улыбаясь смущенно. Она ловит ответную улыбку и странную фразу, что жгла ей сердце до сих пор. — Тебе идет больше, ты становишься прекраснее, когда вспоминаешь, что тэлери. Нолдолантэ замирает и поднимает удивленный взгляд. Все эти годы она пыталась быть, как нолдор; ходить, как нолдор; говорить, как нолдор и даже сражаться, как нолдор. Но все выдавала в ней тэлери, начиная от серебристых светлых волос, заканчивая тем, что она была меньше и ниже всех вокруг, словно тонкая стрела среди заточенных рукой кузнеца-чародея клинков. — Спасибо… — не найдя что ответить Лантэ быстро перевела тему на Альму, — а ты прекрасна когда зачаровываешь клинки. Зачаруешь мне особенный? Чтобы против любых чар был, даже твоих, но чтобы тебя никогда не ранил? — Зачарую, — отвечала с нежной улыбкой всегда холодная нолдор, и принималась за работу, разливая по своему шатру прекрасный голос, которому не было равных во всей Арде для Лантэ. Даже песни самой Варды меркли в сравнении со звуком любимого голоса и только почему-то сердце не было в те мгновения спокойно. Небесной красоты земное воплощение, она стояла там где Лантэ впервые увидела, пробираясь сквозь стены врагов. Их взгляды встретились, как клинки со звоном встретили друг друга и зажглась ненависть, в которой не было ни капли места для любви. Провидица не сошла со своего паланкина, на котором казалась нереальной, на который села, словно владычица в ожидании даров. Паланкин стоял на спине огра, который был в десять раз выше лошади и кажется его чем-то отравили или зачаровали, или вовсе лишили слуха, зрения и нюха — чтобы на поле битвы он оставался ко всему таким же равнодушным, как его хозяйка. Альма наверняка знала, что Лантэ придет, не могла не знать и ждала. Провидица, чей талант не был огранен Фенором, нашла более искусного мастера. Нолдолантэ ненавидела ее так же сильно, такую равнодушную и холодную, так же страстно она ее любила. Стрела искала свою цель и чужое сердце, холодное и черного, как цель ее вполне удовлетворяло. Она помнила, как Альма ушла, это воспоминание, это ощущение сгоревшей, как мотылек души. Души, отдавшей этой холодной нолдо все свое горение. Она поднималась по ступеням дома Келегорма, летела, как ласточка легкая и счастливая. Впервые, кажется еще с Аквалонде она сменила свой военный наряд на легкое платье, летевшее за лазурно-белым подолом. Волосы были забраны венком их таких же сини цветов, как верх ее наряда. Было позднее лето Арды, они тогда уверенные в том, что смогли откинуть Мелькора навсегда за свои стены Ангбанда, что теперь у них есть право жить для себя и право любить. Она решилась, она придет к ней с признанием, с любовью и предложением переехать во владения отца. Но все кого она спрашивала, прежде чем войти поздороваться с дядей только отводили взгляд. — Она ушла, — сухой и равнодушный факт, заставил юное сердце сорваться вниз. — Но куда? К лесным эльфам? К людям? К дварфам? Или… — эти слова дались ей с трудом, потому что тогда они могли не встретиться веками, но это было в духе Альмы, — в Валинор? — Никто не знает, — ответил второй ее дядя, смотря на нее холодными глазами деда, который никогда не признавал юную тэлери, а отказ от клятвы по приказу Маглора, навсегда оставил между ними стену. Такие же стены были между ней и ее «дядями», в глазах который она навечно так и осталась малышкой тэлери, едва способной держать меч. — Я подожду ее тут, вдруг она вернется? Её неуловимый призрак исчезающий в ночи, она просто ушла, не оставив ей даже и письма. Было ли это больно? Бесконечно, но эта боль притупилась надеждой, что может однажды весенняя сойка принесет ей хотя бы записку в своих лапках и она поймет, что произошло. А потом был Дагор-Браголлах. Ей казалось, что ее разорвали на части, разделили пополам, разорвали в клочья. Одна часть, милая девочка тэлери, которая верила, что в чужих глазах она может быть прекрасна — бесконечно любила эту холодную женщину, нолдо же в ней ненавидела предательницу, которая уже ничего не объясняя. Как она смела просто взять и уйти? Как она смела уйти к Врагу? Тогда, когда в первый раз она увидела свою любовь стоящую рядом с Сауроном, который был ужасающе прекрасен, отвратительный червяк ревности поселился в груди. Что если причиной были не искаженный понятия о справедливости? Что если причина ухода куда более понятная и простая? Она должна это спросить, выплюнуть в лицо, возможно даже обозвать Ангбандской шлюхой и если увидеть смущение и стыд в чужих глазах, то убить. Убить. Или упасть на колени и молить, чтобы та вернулась к первому дому, или второму, да хотя бы к третьему. Просто вернулась домой, чтобы ее вечная рыцарка могла сражаться снова для нее и за нее, за отца, за светлое будущее, а не против нее. — Спустись! Спустись, я хочу посмотреть в твои глаза, Ангбандская мразь! — послышался полный злобы голос и Альма наконец опустила на нее глаза. Лантэ так и не смогла выдавить из себя не оскорбления, которые хотела и застыла перед своей чародейкой. Альма была ничуть не удивлена, не раздосадована и даже не повела бровью, не сдвинулась со своего паланкина. Талантливая провидица, конечно она точно знала, когда Лантэ появится и чем это все закончится. Они не могли друг друга убить. Они пытались. Тогда битвы были еще более отчаянные, чем сейчас, они проигрывали каждую вторую и враг отчаянно теснил их вглубь континента. Они были не готовы, верховный король второго дома пал. Они все скорбели по Финголфину, сколько бы между ними не было разногласий, но такая смерть была страшной и недостойной короля. Он погиб почти в одиночестве. Никто не записал имен тех эльфов, которые словно спохватившись пустились вслед за королем. Но они не успели, что они могли сделать, когда Мелькор уже вышел на поединок? Но эти гонцы принесли еще одну недобрую весть, которая терзала сердце юной Нолдолантэ. — С ними была эльфийка. — Только подумать, поданная Келегорма, она предрекла смерть нашему королю. — Так и сказала, говорю вам братья. Она взглянула на него и сказала, что пусть он и нанесет раны, которые никогда более не заживут, все равно погибнет и всё наше сопротивление судьбе тщетно. — Жестокая, как зима. — Такая же прекрасная. — Окстись, нет ничего прекрасного в предательнице-чародейке. Лантэ слушала и не верила, не верила и ее отец, изо всех сил поддерживая свою горюющую дочь. Не было времени оплакивать свою ушедшую в неизвестность любовь, впереди была только война, боль и слава. Границы Дориата закрывались, люди собирали свои армии, дварфы ковали оружие, северные пики скалили свои холодные зубы и ждали, когда смогут впиться в их глотки. Нолдолантэ была готова, как никогда в своей броне и с серебром волос, она сама была похожа на яркий сильмарилль. «Рыцарь Морская Пена» — так ее назвали в первый раз, когда она повела их в бой и ее войска волной нахлынули на врагов, смывая все на своем пути, отвоевывая земли отца. Их цитадель выстоит — это юная нолдо знала точно и все же каждый раз, когда они сталкивались с врагом она невольно смотрела в лица их предводителей, страшась и надеясь увидеть невозможно зеленые глаза и копну черных, как северное небо волос. И судьба смиловистилась, или прокляла… Все с этой эльфийкой было сложно. Она была в стане врага, Альма пела и не было ничего прекраснее и более ужасающего чем ее пение. Оно всколыхнуло в сердце Нолдолантэ доселе ей незнакомое чувство, оно пробудило ненависть и боль, такую сильную, что казалось сейчас тэлери просто погибнет от тоски. Возможно она сама исказилась в тот момент? Но она не умерла и ринулась в бой, с таким рвением и остервенением, что орки просто разлетались под ее ударами меча, после и вовсе начали с ужасом разбегаться. Нолдолантэ видела свою цель и тогда ей показалось она может убить, она может просто одним движением оборвать жизнь той, кого любила так сильно. У жизни были другие планы и когда она оказалась достаточно близко, то встретила неожиданный холодный отпор. Нолдолантэ никогда не видела чтобы Альма брала орудие в руки и сражалась, она всегда была в тылу, она всегда была в легких платьях, она всегда была покорна своей судьбе и холодна к происходящему, но теперь же, все еще в платье, она была облачена броню и огонь. Огонь горел в ее глазах и он не был благодатным огнем пламени Ауле, которое она видела не раз, когда ее подруга создавала свои изделия или чинила старые. Это пламя не умело создавать, только поглощать и рушить и оно было… Таким манящим. Они сорвались с цепей, это уже было мало похоже на битву, мало похоже на поединок — это была вспыхнувшая страсть, которой не должно было между ними существовать. Волосы Лантэ были растрепаны и темны от крови, ткань одеяния Альмы порвана в нескольких местах. Сколько бы не пыталась достать ее дочь феанорингов, она не могла даже ранит чародейку, пока на ум ей не пришло давнее обещание. Поэтому сейчас они сражались на клинках, магия Альмы была бессильна, как и клинок Лантэ. Тогда она не нашла ничего другого, как просто отбросить свой меч и попытаться удушить предательницу голыми руками, но они только свалились на пыльную землю места сражения. Горячее тело Альмы она чувствовала даже сквозь легкую кольчугу из митрила, грудь чародейки тяжело вздымалась, ее глаза все еще горели, губы налились алым и словно звали ее. И она ответила на зов, впиваясь со всей ненавистью и любовью, которая жила в ней и Альма вместо того чтобы оттолкнуть ответила. Весь мир замер. Они впились в волосы друг друга едва ли с лаской, едва ли ли это можно было назвать ласковым поцелуем двух влюбленных, это было больше и глубже, чем то, что описывалось во всех известных книгах о светлой любви — Я ненавижу тебя, — призналась она тогда ей. — Я тоже тебя ненавижу, — отвечала Альма и как же это было сладко слышать. Огромный огр взвыл от боли, когда Лантэ просто перерезала ему сухожилия на ногах и упал на колени, становясь на четвереньки, кажется он боялся уронить паланкин. Даже в таком бедственном положении несчастное существо боялось навредить своей ноше. Она сошла с него даже не вытянув из ножен свой клинок, действительно прекрасная, как зима. Лантэ двинулась к ней, чтобы обнять или ударить, она решила бы в процессе, но какая-то тень загородила ей путь, а после вспыхнуло пламя. Альма оказалась в кольце рук самого прекрасного и ужасающего мужчины, которого знала Нолдо и конечно она знала кто это. Это пламя они звали Гортхауром Жестоким или просто Сауроном. Он бросил на нее только один презрительно-надменный взгляд и исчез со своей ношей. Никто из эльфов не мог сравниться с ним в чародействе, а Лантэ и вовсе знала лишь азы. Она помнила, когда в первый раз он отобрал у нее возлюбленного врага она поклялась стать его погибелью, самое страшной смертью и ревность до сих пор жгла ей грудь. Но времени на размышления о предавшей ее подруге не было, нужно было двигаться дальше. Морская Пена подняла выше над собой знамя и снова закричала, впервые за несколько лет они теснили врага.