Выздоравливай

Просыпаться среди ночи от сдавленных хрипов и задушенного кашля уже стало обыденностью. Теперь для Дилюка не слышать никаких шорохов всю ночь было гораздо страшнее, чем проспать три часа, гладя Альбериха по спине в попытках успокоить и хоть как-то облегчить страдания. Рагнвиндр мог бы сказать, что привык, но это не так. Невозможно привыкнуть к тому, что самый близкий человек буквально задыхался каждую ночь и жил на обезболивающих. Хуже всего было понимать, что всему виной был он сам. Кэйа мучился из-за винодела. Слепого упрямца, не готового принять искренность и вновь довериться. Ханахаки — до абсурда романтизированная болезнь. Наверное, все слышали душераздирающие истории о не взаимных чувствах, драматичных признаниях и хорошем, а иногда и трагичном конце. Однако, никто и никогда не говорил о последствиях. Ни в одной балладе или романе не сказано о том, что Ханахаки не уходит с пустыми руками — она высасывает жизнь, прорастает корнями в легких, травмируя их с каждым днем до такой степени, что даже после признания и ответных чувств от объекта воздыханий боль не уйдет. Она будет преследовать до конца жизни, ноющей раной напоминать о той глупости, из-за которой все началось. Ведь, казалось бы, что сложного в признании? Оказывается, это слишком сложно. Дилюк никогда не думал, что столкнется с этим лично. Еще месяц назад он и предположить не мог, что Альберих завалится к нему еле живой с полными легкими цветов и выложит все как на духу, от и до. Что упадет на колени и разрыдается, уверенный в том, что названный брат вышвырнет капитана кавалерии, даже не дослушав, и позволит тому сдохнуть где-нибудь в подворотне. И уж тем более Рагнвиндр не знал, что после долгого, но такого нужного разговора ничего не закончится. Слишком наивно было ждать "хеппи энда". Поэтому сейчас винодел был вынужден расплачиваться за свои ошибки и глупое упрямство, изо дня в день ныряя все глубже в океан из чувства вины. — Прости, я тебя разбудил, — прохрипел Кэйа, перевернувшись на спину. — Сколько раз говорить, что тебе не нужно извиняться за это, — тихо ответил Дилюк, глядя на него. В холодном свете луны, пробивавшемся сквозь плотные шторы спальни, синие волосы рыцаря переливались серебром, а бронзовая кожа казалась еще бледнее, чем при свете дня. На лбу поблескивали капельки пота, а грудь тяжело вздымалась на каждом вдохе. Хрипы были такими, что в тишине ночи хозяину винокурни даже не нужно было напрягать слух, чтобы услышать их. — Тебе снова больно? — спросил Рагнвиндр, придвигаясь ближе. — Зачем спрашивать, если уже знаешь ответ? — снова увиливал от ответа капитан кавалерии. — Хочу услышать это от тебя. — ...Да. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что было вначале. Тогда, после их примирения, Кэйа переехал на винокурню, их отношения улучшились и Дилюк был искренне счастлив, ведь огромное здание, наконец, стало походить на дом. Вот только в первую же ночь все иллюзии разрушились, рассыпались, словно осколки дорогостоящего витража. Винодел не был к этому готов, поэтому, когда Альберих давился цветами с кровью, он не знал, что делать. Хотелось рвать на себе волосы от бессилия, но все, что он мог — держать длинные, шелковистые волосы и поглаживать по дрожащей спине. — Выпей лекарства, — предложил Рагнвиндр и потянулся к тумбочке, но был остановлен. — Не надо, — перехватив руку любимого, прошептал Кэйа, — Я уже принимал их сегодня. — Что? Почему ты не сказал? — Не хотел беспокоить, — очередная глупая усмешка. И вот опять. Он снова недоговаривает, скрывает боль за улыбкой, страдает в одиночестве. Где-то в груди проснулась вина и с усиленным упорством заскребла когтями по душе. "Это я сделал тебя таким..." Кулаки непроизвольно сжались. Дилюк так ушел в свои мысли, что и не заметил, как горячее дыхание рядом вновь стало прерывистым. Только тихий, вымученный стон вырвал его из раздумий. — Дурак, — раздраженно буркнул винодел, помогая Альбериху лечь на бок. — Как будто ты лучше, — выдавил тот и глубоко, рвано вдохнул. — Уверен, что обойдешься без лекарств? У нас ведь есть еще те, что Барбара дала для экстренных... — Не надо, — перебил Кэйа, накрыв губы хозяина винокурни ладонью. Верно, бывало и хуже. В голове невольно всплыли картинки того времени, когда капитан отхаркивал корни и стебли. Вот тогда был по-настоящему экстренный случай: оплетавшие легкие, намертво вцепившиеся в плоть они не желали так просто выходить, острые веточки и стебли покидали тело Альбериха долго, болезненно, вместе с кусочками слизистой и целыми сгустками крови, раздирая горло в настоящее месиво. Тогда рыцарь едва мог говорить и чуть ли не терял сознание от приступов боли. Он почти ничего не ел, стал похож на скелет. Дилюк боялся за жизнь Кэйи и, одновременно с тем, ненавидел себя за бессилие и неспособность помочь, забрать часть боли себе, сделать хоть что-то. — Ладно, — только и смог выдавить из себя Рагнвиндр. Постепенно дыхание Кэйи выровнялось, а плечи перестали дрожать. Дилюк прижал того к себе, поглаживая по спине. Второй рукой он зарылся в копну растрепаных синих волос и стал аккуратно перебирать пряди, пропуская их сквозь пальцы. — Я люблю тебя, — шепнул винодел, легко целуя капитана кавалерии в висок, — Не оставляй меня, прошу. — Я не посмею, — рассмеялся прямо в губы любимого Альберих и потянул того на себя. Поцелуи с ним пробирали до мурашек, однако, уже давно не отдавали сладостью одуванчикового вина. Вместо него потрескавшиеся губы пропитались железным привкусом крови, горечью лекарств и солью слез. Дилюк честно старался. Старался быть надежной опорой, поддерживать, быть рядом, но слезы так и рвались наружу, а руки сами собой опускались. Он устал. — Ну-ну, чего это ты? — хрипло рассмеялся рыцарь, большим пальцем стирая влагу со щек. — Прости... — Я люблю тебя, Люк. Мне не за что тебя прощать, ведь ты ни в чем не виноват, — с нежной улыбкой проговорил Кэйа. — Я больше не могу смотреть на твою боль, — всхлипнув, он уткнулся лицом в плечо названного брата, — Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше, но... — Мне уже лучше. Просто потому, что ты рядом. Капитан врал, конечно, Рагнвиндр это знал. Но, несмотря на это, ему хотелось верить в эту сладкую ложь. Однажды, розовые очки Дилюка уже разбились стеклом внутрь, оставив глубокие раны. Однако, он все еще хранил их осколки, в надежде построить новую иллюзию счастья. Пусть даже искривленное и побитое, но их общее маленькое счастье. — Выздоравливай, Кэйа.