Почему боятся Стервятника?

Korn — Alone I Break

Стервятник создавал собой пугающий портрет. Настолько, что истории о гробе, в котором он спит/держит своих мёртвых/молится богу кактусов, просочились в каждую трещину на стене, осев паутиной в комнатах и в мыслях тех, кто имел честь жить в Доме. Всегда свободные места по обе стороны от Папы, всегда цепляющий за грудки невидимыми когтями взгляд, всегда мерный удар трости по полу, воспламеняющий в неокрепших умах неподдельный ужас — Стервятник был ожившим персонажем из книг Стокера и По в одном лице. Но было ли дело в чёрной одежде, подведенными самой тьмой глазами и вампирском гробу? Вряд ли. Люди забывали, люди вытравливали правду, превращая её в легенду, но стены помнили и бережно хранили в себе тот день, когда Стервятник подтвердил все выдуманные статусы насчет своей персоны действием. Табаки пришлось придумать множество песен, чтобы стереть с крыльев Большой Птицы ту кровь, что окропила Дом алым надолго. Жаль, но у Табаки не вышло вытравить её из самого Стервятника. Он помнил. И всегда хотел ещё, но оголять истинное лицо и срывать с себя маску сдержанности было запрещено. Слепой тогда разозлился по-настоящему и, оголив волчьи зубы, утащил разъяренную Птицу в самую глубь Леса. После того похода, который Стервятник старается не вспоминать, а если и вспоминает, то с содроганием, спокойствие пришлось приклеить и держаться за него, что есть сил. Оно закрепилось в нём полностью, когда пророческие, брошенные ему в лицо с болью и сожалением слова Бледного сбылись. «Ты отнял у Дома его часть, и он отплатит тебе той же монетой — он отнимет часть тебя!» И он отнял. Стервятнику не забыть тот день, когда он накликал беду на самое дорогое, что у него было — брата. И он помнил, когтями впиваясь в свои ладони; и он помнил, глотая ком в горле; и он помнил, жалея о том, что Слепой в ту ночь не загрыз его до смерти. Стоило бы, но вендетта работала лишь в случае жизни самого Стервятника, и ему приходилось жить. * Глаза того крысеныша по сей день преследуют Стервятника во снах. Голубые, словно ясное летнее небо, наивные, как у несмышлёного ребенка, они убивают его кровавыми слезами и заставляют просыпаться в холодном поту. Птички прячутся, делают вид, что блаженно спят, но Папа знает, что они чувствуют страх. Он боялся и сам. Самого себя, своих снов, ту чёртову крысу по прозвищу Зиппо, которая вечно чиркала своей зажигалкой и махала руками по сторонам при каждом разговоре. Стервятник ненавидел его лютой, больной ненавистью: за то, что в тот проклятый день Зиппо прошёл мимо, взмахнул граблей и уронил горшок с кактусом; за то, что попытался извиниться, скорчив свою морду так, что ярость, копившаяся в Птице, вырвалась наружу и взяла руководство в свои скорченные руки; за то, что ему пришлось убить этого малолетнего придурка, а после поплатиться за это сторицей. За всё это дерьмо он ненавидел его и вспоминал с щемящей радостью тот момент, когда трость в его руке стала смертельным орудием убийства. Первый удар настиг Зиппо неожиданно и не слишком верно: Стервятник выпрямился, подкинул трость в руке и, проигнорировав извинение, ударил крысеныша по ноге. Тот взвизгнул, ошалело посмотрел на него и попятился назад, но неудачно — стена за спиной стала его приговором. — Эй, я же попросил прощения! Возможно, всё вышло бы иначе, если бы Зиппо не пискнул эти слова; возможно, ярость Стервятника бы улеглась внутри урчащей кошкой и продолжила бы дремать дальше; возможно, он даже бы простил его, но в тот момент глаза заволокло пеленой, и стало наплевать, что они находятся в Кофейнике, что позади маячит тень Табаки и кричит что-то, что должно, по всей видимости, было остановить происходящее. Почему он не стал защищаться? Стервятник не знал, но жалел, что Зиппо не хватило ума хорошенько вдарить ему и тем самым вернуть в реальность. Но случилось, что случилось. Стервятник помнил, что смог усмехнуться в тот самый момент, когда удар пришелся прямо в живот, отчего крыса сложился пополам и заткнулся. Потом была россыпь: трость била по выступающему сквозь футболку хребту, по ребрам, по голове и ногам, оставляла на руках ушибы и быстро расцветающие на худом теле шишки. Табаки, прилетевший на своем Мустанге, попал под раздачу и, схватившись за ушибленное плечо, уехал куда-то. Птице было плевать — первую кровь он уже пустил. Трость его была тяжёлой. Дерево и металл, слившись воедино, стали опасной смесью, по типу тех коктейлей, что так здорово убивали всех, кто решался их испробовать. Стервятник бил ею, ломая кости, и ему казалось, что она, наконец, нашла своё истинное предназначение. Ему нравилось делать это, и он делал. Зиппо валялся в ногах, пытался отползти, но возможность была упущена, и Птица наносил точные удары, чувствуя, как чужая боль разливается в нём самом наслаждением. — Пожалуйста, хватит! — хрипел Зиппо, пытаясь отбиваться. Стервятник заставил его заткнуться, выбив два зуба. Кровь стекала с лица вместе со слюной, а он продолжал молотить, потому что остановиться было невозможно. Сломанные рёбра трещали, кровоподтеки синели, в глазах крысеныша лопались сосуды, а ярость не затихала, и даже торопливые шаги и скрип колес не смогли оторвать Стервятника от вида крови, которая, смешиваясь с пылью, багровела всё сильнее. Ему пришлось нанести тот удар по виску, который оборвал жизнь Зиппо. Птица обернулся на крик Слепого, увидел взъерошенного Табаки и замершего в дверях Сфинкса. Отрицательно мотнул головой и, перед тем как оказаться зажатым, кажется, сотней чьих-то рук, он обернулся к крысе и убил его. Без сожаления, без промедления, без зазрения совести — хладнокровно. Так, будто бы всю жизнь только это и делал. Последним, что он запомнил перед тем, как клыки впились в его шею, были распахнутые глаза Зиппо, скрюченная рука, обвивающая живот, и расползающаяся по полу кровь. Стервятнику не забыть. * Дом показал свою ярость в ответ на это посягательство: Тень умирал мучительно. Мучительно и прирастала к лицу Стервятника маска сдержанности и притворного спокойствия, так, что каждый день желание содрать её с себя становилось катастрофически огромным. Но он держался и, если не ради себя, то ради тех, кто в ту ночь его не сдал, сбросил труп в подвал и нашёл силы смотреть в его глаза дальше, делая вид, что ничего не случилось. Табаки пел странные песни. Сфинкс угрюмо молчал. Слепой понимал. Время шло, и Стервятник становился живой легендой Дома, будучи мертвее собственных покойников, ходивших за ним по пятам. Люди накручивали, надумывали, боялись, но не знали, почему рядом с Птицей всегда пустовали два места. Бояться вампирского гроба и прочих странностей было куда проще, чем вдумываться в песни Табаки, которые несли в себе истину сотен странных ночей, в одну из которых кто-то очень страшный и очень странный вырыл себе яму, поставил туда колья и с усмешкой на губах прыгнул вниз.