Четыре

Он проигрывает. Снова. Всегда проигрывал. Это больно. Тяжело. Копье вылетает из рук. Снова. Он слишком привык к этому ощущению пустоты в содранных до мяса ладонях, к горящим от боли пальцам, к множеству заноз и щепкам под кожей, потому что, сколько бы он ни тренировался, он обязательно проиграет. Он слишком слабый. «Да. Ты слабак. Ты ничего не можешь», — звонкий, какой-то безумный голос раздается отовсюду. Кровавая темнота, окружающая его, начинает сжиматься, давя, затапливая. Он скашивает глаза в сторону, где, как ему кажется, мелькает что-то светлое. Он видит размыто. Снова. Снова беспомощен, слеп, бесполезен. Светлое пятно появляется то там, то тут, сбивая с толку, дезориентируя. Он ненавидит это чувство. Ненавидит свою слабость… и себя. «Ты никчемный», — голос, такой пугающе мертвый, раздается прямо за его спиной. Шагов не слышно, но говорящий появляется перед ним и продолжает: «Даже брата не смог спасти. Стоял статуей, пока кто-то рисковал за тебя. Пока я рисковал». Гинро. С растрепанной челкой и широко распахнутыми глазами. Такими зелеными. Такими пустыми. И дырками в теле. Их четыре. Он знает тело Гинро наизусть: каждый глупо полученный шрамик, каждую незначительную царапинку, каждый синяк, каждую родинку, которые младший брат пытался содрать, потому что они глупо выглядели и не нравились девушкам. Он знает, помнит все, но не эти дырки. А должен. Должен помнить. Гинро улыбается приклееной улыбкой, а его кожа натягивается, оголяя красные от крови десны и зубы. Два слова вырываются из его вечно лживого рта со страшным бульканьем: — Я умер. Кинро подскакивает на деревянном полу, зажимая руками рот, чтобы подавить крик. Больно. Пот течёт с него, пропитывает и так не самую чистую одежду. Дыхание сбито. Кинро протирает глаза, смахивая влагу. Не плачет. Мужчины не плачут. Кинро мотает головой. Сильно. Быстро. Горячее лицо обдаёт воздухом, а шея хрустит. Громко. И болит. Все тело болит. Плохо. Он уснул на посту. Вся команда «Персея» устала после сильного шторма. Рюсуй сотворил чудо, не убив ни их, ни корабль, ни себя. Он вымотался. Все вымотались и имели право на сон. Но не Кинро. Он все еще страж, несмотря на то что деревня далеко позади. Он не должен был засыпать, даже если Сэнку сказал, что уверен на миллиард процентов, что с ними ничего не случится. Кинро верил ему. Правда верил. Но такое ощущение безопасности всегда губительно. Рано или поздно что-то произойдет. Обязательно. Поэтому Кинро не мог позволить себе спать тогда, когда это делали другие. Он должен быть внимательным. И он внимателен. Настолько, что даже погруженный в свои мысли, не перестает оценивать обстановку. Кинро слышит звук шагов. Неуклюжих, маленьких. Таких знакомых. Кинро не шевелится. Только стукает копьем по доскам рядом с собой. Гинро принимает приглашение, садится рядом и крутит пальцами. Беспокоится. Кинро косится незаметно, щурится. Младший брат потрепанный, с парой мелких царапин и сбитыми локтями, но точно живой и не истекает кровью. Это хорошо. Кинро вздыхает и смотрит хмуро. Все в порядке. Гинро чуть не умер и это факт. Но он сейчас он сидит рядом, наблюдает, пытаясь отгородиться чёлкой, вытирает об одежду потные ладони. И дышит. Гинро все ещё остаётся его глупым, трусливым младшим братом, который в детстве плакал из-за боли в животе или содранной с колен кровавой корочки. Гинро все ещё рядом, поэтому Кинро дёргает уголками губ и берет копье в руку. Младшему брату не помешает лишняя тренировка. Гинро только смотрит побитым щенком и вздыхает. Сам виноват, что пришел. Гинро все ещё тёплый и дышит, а значит, что мир его старшего брата не рушится. Всё будет в порядке