Невыносимо

— Не пойду я никуда, отвали, — вежливо попросил Уён Чанбина, нахмурившись. Вожатые, поленившиеся придумать нормальные развлечения на этот день, устроили очередную эстафету, и он бегал за троих, потому что Чангюн притворился, что подвернул ногу, Дженни скорчила такую рожу, что от нее шарахнулись даже главные активисты, а больше в отряде особо спортивных не было. Нихуя они, конечно, не выиграли, потому что в первом отряде заселилась половина футбольной команды во главе с долбоебом Минхёком, который был старше всех и вообще непонятно что забыл в летнем лагере, потому что по мнению Уёна ему самое место в лагере исправительном, чтобы не демонстрировал свой пресс с рельефом, как у доски для стирки, где попало. Уён, вообще-то, тоже вполне себе нормальный прессак накачал, и мышцы у него неплохие, но кого это волнует, когда мама так и не дала денег на осветлитель, а Минхёк сделал себе супермодное мелирование и ходил на дискотеке каждый день с новой девчонкой. Они даже не обижались на него! Воспринимали его внимание, как почетный трофей и печенья с чипсами ему таскали из родительских передачек. При одной мысли о раздражающем Минхёке, который стопудово будет на этой «тусе» после отбоя в чьей-то комнате захотелось чесаться, как от аллергии и поэтому он чуть более резко, чем хотел бы, повторил Чанбину пожелание идти «на хутор бабочек ловить». Чанбин и глазом не моргнул на это. — Пфф, ну и как хочешь, — фыркнул он и дернул бровью. Бровь была позавчера проколота первоотрядовской девчонкой с хреново выбеленными волосами и псевдоготическим стилем. Чанбин по той девочке умирал совсем насмерть, пирсинг с грубой булавкой из швейника носил с гордостью, будто знак отличия, и даже пытался втихаря подводить глаза чьим-то черным карандашом. — Сынмин сказал, что у них там кто-то даже пиво протащил. Но ты и дальше сиди, читай свои гейские фанфики по дракепоттеру, или на что ты там дрочишь. На таких новостях Уён даже оторвал глаза от экрана телефона (с фанфиком по Реборну, а вовсе не по Гарри Поттеру) и уставился на Чанбина подозрительно. Тот еще раз фыркнул, теперь уже самодовольно. — Что, резко интересно стало? Уён честно помолчал секунд десять, но больше не выдержал. — Собираются у Сынмина в комнате? — У него, а чего тебе вдруг Сынмин? Сынмин как человек Уёну был откровенно до пизды, но при всех переменных он имел одно неоспоримое достоинство: был лучшей подружкой Феликса, жил с ним в одной комнате, спал на соседних кроватях и постоянно ржал над чем-то, сказанным тихонько на ухо. Феликс был Уёну интересен… Как его сестре Гарри из вандирекшн, а Чанбину — выебываться. Коротко говоря, Уён Феликса обожал, внутренне пищал от одного только взгляда на его веснушки, все прибавляющиеся благодаря июльскому солнцу, его маленькие, мягкие ладошки (однажды на общеотрядной игре они держались за руки целую минуту) и от звука его низкого, бархатного голоса. Уён обреченно вздохнул, с неясной надеждой на то, что Чанбин позовет его с собой еще раз, но друг, со своей врожденной вредностью и чуйкой на то, где можно стать незаменимым, переспрашивать не стал, только косил хитрым глазом в маленькое зеркало, пока пытался растушевать пальцем дешевый черный карандаш по нижнему веку. Уён ответил ему взглядом, в котором ясно читалось «попроси у меня еще чего-нибудь, скотина». Чанбин держался, как осажденный Ленинград. Уён вздохнул еще раз. — Ладно… Я тут подумал, чего сидеть в палате-то, в принципе, — с отвратительно ненатуральной бодростью в голосе воскликнул он, потягиваясь, будто только проснулся. — Можно и пойти, пообщаться с людьми, посмотреть, что будет. Только ненадолго, не надейся, что я буду с тобой там до завтра сидеть. Чанбин на его подначку не купился, только скривился издевательски: — Какой же ты лох. Так и умрешь, не поцеловавшись ни разу. — Ты, можно подумать, суперуспешный у женщин, — не остался в долгу Уён. — На много ли свиданий сходил со своей тяной сердца? — Она хотя бы в курсе, что я существую! — И не в восторге от этого факта, — добил его Уён и с осознанием собственного превосходства почесал к шкафчику переодеваться, по пути уворачиваясь от пинка мгновенно вскипевшего друга. *** Все лагерные тусы выглядят примерно одинаково — куча народа набивается в небольшую палату того, кому повезло больше (или меньше) всех в данный момент, сидит кружочком, кто на кроватях, кто на полу — на одеялах и без них, и болтают полушепотом, потому что иначе вожатые придут и разгонят все эту нелегальную организацию. Но сегодня у первого отряда дежурит тот самый молодой вожатый, которому все происходящее более-менее параллельно, пока в вожатской ловит 4G, а из палат не доносится шум громче допустимого, после чего уже придется идти и проверять, даже если не хочется, поэтому, когда Чанбин и Уён толкают последнюю дверь по коридору пацанячьего отделения второго этажа их общего корпуса, там уже бомбе с самолета некуда упасть. Под кровать небрежно задвинуты несколько банок пива, кто-то валяется на кровати и хрустит чипсами, но основная часть присутствующих уже собралась в кружок на полу с заговорщическим видом. Феликс сидит там же, в большой светлой толстовке и со своими темно-русыми волосами, слегка пушащимися на макушке, кажется Уёну ангелочком, упавшим с небес по неловкости. Чанбин дружески пихает локтем в бок и беспардонно втискивается между своей готической крашихой- «Стелла? Селла?», — пытается вспомнить Уён. «Нет, это ж магазин… Солла? Да похуй» -и ее подружкой Хеджин с вечным выражением лица, будто ей все должны много денег, а Уёну остается только примоститься на единственном свободном пятачке рядом с долбоебом Минхёком, чудом не занятым его очередной любовью. Тот на его присутствие обращает внимания чуть меньше, чем на муху под потолком, что Уёна вполне устраивает. По всей видимости, они прервали только что начавшуюся игру в бутылочку (Уён даже со своего места видит, как сверкают чанбиновы глаза) и честь первым крутить достается лучшему другу Минхёка с невыразительным голосом, европейского вида лицом и странным именем Влад, которого все равно все называют прозвищем того чувака Лелуша из Код Гиасса. Уён из-под сбившейся на глаза челки без особого интереса смотрел, как он длинными пальцами лениво крутит бутылку, как она делает пару оборотов, ещё один, уже более медленный, и с неумолимостью башенного крана указывает горлышком в их сторону — прямо на Минхёка. Откуда-то с кровати гогочут люди, но на них тут же шикают те, кто ближе к двери — мониторят ситуацию. — Мальчики с мальчиками же целоваться не будут? Мы тут нормальные все, — без особой уверенности высказывает свое «фи» девочка напротив, в суперкоротких шортах и накладными цветными прядями в черных волосах. Влад в ответ хмыкает насмешливо. — А что, боишься, что я своим поцелуем любви избавлю твоего благоверного от бремени гетеросексуальности? — он говорит все еще тихо, но Минхёк все равно заливается, будто только что услышал самую смешную вещь на земле. — Не ссы, чмокнуть братана не стыдно. Правду говорю, дорогой? Хихиканье вокруг становится громче, а сам Минхёк одобрительно кивает. — Твои слова да моей бывшей в уши! Иди сюда, родной, скрепим же наши чувства дружеским поцелуем. Под негромкий гул (угроза быть разогнанными вожатым и пропустить гомо-представление в духе нетфликса стояла все ещё остро), они повернулись друг к другу, обменялись театрально-влюбленными взглядами Ромео и Ромео, и действительно поцеловались, без всякого смущения. Уён повертел в голове мысль, что делают они это явно не в первый раз, посмотрел на нее с одной стороны, с другой — и выбросил от греха подальше. Мало ли до чего можно додуматься, если вовремя не поймать глазами легкую улыбку Феликса, который смотрел на целующегося долбоеба Минхёка с таким ласковым умилением, будто там вместо здорового лба была целая корзинка пищащих котят. Очень хотелось закатить глаза, но не хотелось, чтобы кто-то (Феликс) заметил и, возможно, принял на свой счёт. Поэтому Уён спокойно сидел, наблюдал за тем, как голубки, наконец, расцепляются, слушал, как Лелуш очень фальшиво мычит мотив «My heart is waiting for you», Минхёк капризно морщится, как красная девица, а его девушка недовольно пыхтит. — Ты на вкус как пиво это дешманское, отстой. — Так купил бы нормального, посмотрите какой искушённый. — Да я ебал за территорию по заборам ползать. — Ну так ты тогда не жалуйся. — А покажи-ка мне статью в конституции, где говорится, что запрещено жаловаться- Уён, кажется, отключается от их бубнежа и только мельком успевает заметить, как поцелуйной бутылкой от Минхёкаа достается в какую-то из его бывших подружек, она тоже крутит, и наморщив носик коротко целует Чанбина, который также не в восторге от данного расположения дел. Он закатывает глаза, косится на свою возлюбленную, но смиренно толкает бутылку, попадая на готовую скончаться от смущения девочку из третьего (он решает смилостивиться и просто чмокает ее в щёчку). А вот дальше приходится проснуться, потому что тонкие пальчики с розовыми ноготками раскручивают бутылку так, что она выпадает прямиком на Феликса. Уён сейчас настолько в отчаянии, что готов переродиться раньше времени, лишь бы стать этой девочкой, но слегка поддатая и нормально осоловевшая от духоты в закрытом пространства компания не догадывается о его душевных терзаниях, продолжает гомонить на уровне допустимого шума, а кто-то из девочек даже краснеет. Зря она так. Уён ее, наверное, будет недолюбливать. Сердце стучит где-то в висках, пока бутылка, от души раскрученная Феликсом, делает штук пять быстрых оборотов, а потом с неумолимостью танковой башни возвращается на исходную — горлышком на Минхёка. Уён успевает пережить в голове все топ-десять аниме предательств и представить, как перепиливает ему переносицу ножом-кредиткой, как тот вдруг демонстративно чихает и незаметно подпихивает бутылку ногой. Она качается, неуверенно, и неохотно передвигается, указывая дальше по кругу. - Что? - невозмутимо дергает плечом святой Минхёк. - Противный Лелуш заразил меня своими русскими бактериями и теперь мне хочется водку и балалайку, нельзя так еще кого-то подставлять. Уён ошарашенно смотрит на бутылку, потом на Феликса, который не выглядит недовольным. Смущенным, скорее? Потом переводит взгляд на Минхёка, которому сейчас готов простить все грехи. Тот мажет по нему взглядом искоса, снисходительно, наклоняется к Владу, и на их лицах появляются абсолютно идентичные ухмылки. Но Уёну слегка не до теорий заговора — Феликс слегка привстает со своего места, и приходится тоже подниматься и на подрагивающих ногах делать пару шагов к нему. Его лицо так близко, что можно рассмотреть каждую веснушку и светлые, пушистые реснички, прикрывающие карие глаза. Уён так позорно влюблен, что боится лишнее движение сделать, чтобы не приведи господь, не обидеть Феликса. Тем большим шоком для него становится то, что Феликс, не выдержав томительной паузы, сам приближается и соединяет их губы. «А», — думает Уён. Феликс приоткрывает рот и чуть наклоняет голову, чтобы было удобнее, раз уж Уён такой деревянный. Тот, машинально, подается и отвечает, все еще находясь в некультурном шоке и слабо осознавая происходящее. Мысли, словно шарик от пинбола, скачут в его пустой голове и с легким звоном отскакивают от стенок. «Мы-ы-ы целуемся-а-а-а!!!» становится единственным, что он может воспринимать в этот момент, потому что у Феликса мягкие, сладковатые губы, щека под пальцами теплая, и на вкус он как леденцы, а уж точно не дешевое пиво. Когда Феликс, с тихим вздохом, отстраняется первым, отсутствие мыслей направление особо не меняет. «Мы-ы-ы поцелова-а-а-лись!!!» — орет он в себя, пока проходит, кажется, бесконечное расстояние до своего места. «Целовались в губы! Его губы в мои, целовались, мы в губы, с Феликсом, в губы-ы-ы!» Чанбин, абсолютно точно уловивший его близко-неандертальское состояние закатывает глаза и даже слегка осуждающе рассматривает. «Соберись ты уже, лошпед», — читается в его взгляде. «…», — отвечает ему пустой взгляд Уёна. «Мы с Феликсом целовались в губы». «Отвратительно», — слегка приподнятая бровь. Уён ничего не думает в ответ, он смотрит на Феликса, а Феликс смотрит исключительно на бутылку и слегка улыбается. — Э-эй! Эй, как там тебя, крутить будешь? Ты что, помер? — дергает его за рукав соседка. *** — Говори первый, — неловко кивает Уён, когда они с Феликсом одновременно отлавливают друг друга на дискотеке. Минхёк и Лелуш на деревянной сцене, зачитывают какой-то идиотский рэп про хостел и солдаут, а они размещаются в беседке неподалеку, где под прикрытием деревянного домика для планерок их не видно прочим развлекающимся, и музыка доносится не так явно. Феликс мнется с минутку и потом смотрит на него из-под ресниц, неожиданно вызывающе, будто расхрабрившись. — Мне понравилось целоваться с тобой, — говорит он вот так просто, как будто в мире Уёна сейчас не разрушались его личные Хиросима и Нагасаки. — И вообще… Ты. С самого начала. Уён хлопает глазами идиотски, но все же внутренне пинает сам себя и собирается с силами. — Я? Тебе? «Отлично, умнее ничего не придумал?» — Ага, — коротко кивает Феликс. — Минхёк-хен изначально знал, он поэтому, наверное, и пихнул эту бутылку, и отряд ваш позвать предложил. — Это… — Уён глотает уже привычную призказку и ограничивается просто именем, — Минхёк нас позвал? — Ну да, — он умилительно ерошит затылок. — Хён хороший, зря ты его так не любишь. Я не думал, что что-то вообще будет, но потом мне показалось… Ну, что тебе тоже… Понравилось. С каждым словом его голос звучит все менее и менее уверенно, и Уён не может этого вытерпеть ни секунды больше, поэтому в рекордное время собирает волю в кулак и целует Феликса куда-то в уголок губ. Они моментально краснеют оба, но Феликс выглядит куда довольнее. — Ты мне тоже, — выдавливает из себя Уён. — Очень-очень. Я пришел только из-за тебя, вообще-то. Феликс дарит ему сияющую улыбку, а потом они внезапно снова целуются — его руки незаметно обвивают шею Уёна, а рот все еще на вкус, как леденцы — цитрусово-кислые, на этот раз. Рэп про хостел незаметно сменяется сборником «Лучшие песни 2011», а Уён заставляет себя дышать. «Он такой красивый», — рассеянно думает он. «Действительно невыносимо».