Музе

Спасение в Библии. Спасение в страдании. Спасение в добродетели. Так говорил Федька каторжный. А я не согласна! «Гарри Поттер» — новая Библия. Только спасения никакого в нём нет. Каторжный ещё искал смысл в символе… но топор — не символ. И синий цвет у символистов — не символ. Получается, нет символа. И он тоже не спасает. Есть один человек, который говорит, что спасение в Аристотеле, и в Аристотеле правда чертовски много, но куда больше в туманяще великолепном взгляде самого этого человека. Это мой учитель с тёмными волосами и бархатным голосом — в нём есть нечто вроде временного убежища. Но не все учителя такие, а значит, в учителе, как некой инстанции, тоже спасения нет. Выхожу на улицу и смотрю. Вот магазин пластинок, напротив — бордель. И там, и там продают человеческие судьбы. Не большая разница. Не хочется думать, что чьей-то жизнью торгуют, и нужно какое-то решение, какой-то Грааль, которого нигде нет. Даже любовь это рынок душ. И от неё надо как-то уходить, пока она не испортила совсем. Прихожу домой. Дом, в котором… душно, обыденно. Это медленно притупляет мозг. Надо бежать. Бежать надо! Оглушенный и сонный разум ещё страшнее смерти: раз уж ты читаешь этот текст, мы оба мертвы — будем верить Барту — значит, и смерть вполне спокойно можно пережить. И дышать нечем. И не открывается окно. Хочется открыть его так, чтобы потом ещё пару сотен лет спорили, нужно ли это было, или это нарушило естественный ход развития самобытной России? Хочется бунта. И всем хочется бунта, поэтому в Минске — бунт. В Москве — бунт. Там — против одного, здесь — за другого. И что в этом другом? Он — учитель? Он — Аристотель? Нет. Он ближе к устаревшей Библии, к ветхому завету: все верят, но не знают, во что верят. *** Иду от учителя в комнату. Перечитываю в сотый раз Аристотеля. Пытаюсь писать своё — не выходит. Не о чем писать. Думаю об объективности красоты. Может, в красоте спасение? Учитель сказал, её чувствуют все, а те, кто не чувствуют, просто имеют плохой вкус. На кровати напротив меня сидит она. Как при ней размышлять о красоте, если она и есть сама красота? Если на неё хочется смотреть бесконечно и находить и что-то от учителя, и что-то от Аристотеля вместе? И видеть, как она утром спит, и фотографировать её, чтобы потом вспоминать и плакать от того, насколько невыносимо она прекрасна… Приносят таинственную записку. Всё по канонам тёмной академии — это она сказала. Так и объяснила: «Мы живём в закрытой школе, у нас есть странные преподаватели, здесь всё таинственно, и сейчас ещё эта записка. Мы — в тёмной академии, это точно». И я ей верю, потому что не знаю, насколько мы разделимы. Вообще неразделимы, мы одно целое. Нет, кого-то из нас определённо не существует, вполне может быть, что меня. Письмо ей или мне? Непонятно. У нас одинаковые инициалы — ещё один повод думать, что из нас только один действительно находиться в комнате. Хочу верить, что это она — настоящая, а я — тень. Подбираю с пола и нагло читаю, даже если это не мне: вдруг там написано, в чём спасение? Нет. И в почерке кривом и смелом тоже пустота. Я выхожу на улицу. На улице магазин с пластинками и бордель. И книжная лавка. Везде продают истории, которые хочется услышать. Жаль, что это всё придуманные истории — ни музыкант, ни проститутка, ни писатель не расскажут о такой жизни, какая она на самом деле есть. Они могут лишь передать ту сторону, которая доступна их восприятию. А объективно посмотреть не может никто. Вот мы и не видим объективную реальность. Все живём иллюзией. Но как вылезти из иллюзии — не знаем. Это романтизм, это — Фихте. Мы всё придумали. Нет ничего. Возможно, мы все бродим по пустому пространству, воображая мир вокруг. И спасения не то, что не существует — его и не может быть, потому что спасаться не от чего — а просто у кого-то не хватает фантазии, чтобы его представить. А она появляется в книжном магазине как самая прекрасная фантазия. Чья? Кто её придумал? Кто придумал меня рядом с ней? Мне всё больше кажется, что этот абсолютный разум и изобрёл Грааль, потому что в ней есть что-то и от учителя, и от Аристотеля, и от пластинки, и от бунта… Выхожу из книжного на улицу, и этот самый бунт гремит передо мной. Москва. 2021 год. Все понимают, что Пугачёв — не настоящий царь, но настоящий так надоел, что все радостно бегут за Емелей. И это хорошо. Это — окно понемногу открывается и начинает струиться воздух. Они видят в бунте спасение. А я всё больше вижу спасение в ней. Я буду бунтовать за неё — бессмысленно и беспощадно. Меня целуют чьи-то губы и говорят, что не любят. Даже если бы и любили… Любовь — рынок душ. Я не готова продать свою. Я готова подарить, но только двум людям — кумиру, который ни разу не подвёл, не сдался, пошёл до конца во всём, и ей. Она сидит передо мной на кровати и включает Netflix. Свет в нашей тёмной академии выключают. Я смотрю на неё сквозь вечернюю темноту и свечку, играющую пламенем на её лице. Она — идеальна. Она — лучшее, что может быть. *** Я снова пытаюсь что-то писать. Не выходит. А у неё получается всегда. Моя муза, мой вечный писатель… Я рядом с ней не мёртвый автор, а попросту Дохлый. Больше не верю Барту. Никому не верю. Я закрываю глаза и в сознании вырываюсь из комнаты академии к фреске Микеланджело. Это красиво. Это — сотворение Адама. Может, Адам — Грааль? Это странное чувство, которое возникает каждый раз, когда я вижу хоть что-нибудь близкое к спасению и правде — Федька каторжный, учитель, Аристотель, проститутки, бунт, книжная лавка, горький смех и смех моего кумира, и смех друга, и красота, и лживый Фихте, и Адам, и она. И это чувство едино для всего. Это желание творить добро, желание помогать. Может ли это спасти? Не знаю. Я бы помолилась и спросила в молитве, но спросить не у кого. И я спрашиваю у своей милой, доброй, мудрой музы, которая предана прозе и хочет Крушить! поэзию. Она сидит на кровати напротив меня в свете свечи и включает Netflix. Marvel. DC. Она включает вселенные. И я буду вечно смотреть на неё. Я знаю, что когда-нибудь найду в ней абсолютное добро. Я знаю, что когда-нибудь найду в ней спасение.