Живчик

— Счас, парни, мне надо отлить, — Ваас в хорошем настроении после того, как они отбили аванпост, не так давно захваченный полудурком Джейсоном. Конечно, в этом было и что-то унизительное: весь его, Вааса, остров теперь был во власти его суки-сестры Цитры. Монтенегро, конечно, был уверен в том, что так вышло только потому, что сейчас у него не сладки дела с Хойтом, и для него нет проблемы все вернуть под свой контроль. Однако, к Джейсону он стал относиться более настороженно. Кто знает, что у этого отмороженного индюка в его промытой Цитрой голове?       Хохотнув своим мыслям, Ваас спрыгивает с джипа и легко забегает в кусты. С большим удовольствием справляет свою нужду и, как только заправляется в штаны, слышит приглушенный свист глубже в джунглях. Он двигается по звуку и перешагивает через густые заросли кустарников. Пираты засуетились: — Эй, Ваас, ты куда? — парни повыпрыгивали из машины, но не сделали и шагу с места, когда их вождь помахал им рукой. Этот жест значил, что Ваас просит их не ходить за ним.       Чем глубже пробирался пират, тем звуки становились все отчетливее, но так же они стали звучать более жалобно, словно кто-то там попал в западню. Ваас уже предвещал новую кровь в свой лагерь и новые бабки, но вовремя вспомнил, что так глубоко в джунглях туристов не бывает. И тогда его сердце заколотилось все чаще, когда круг подозрений сужался. Хотя, это в конце концов могли быть и дикари, которые звали друг друга свистом.       На земле большая расщелина, ее полностью заполняет солнце. Ваас с замиранием сердца падает на землю и высовывает голову, чтобы глянуть, что происходит там, внизу. Тень от его башки накрывает лицо лежащего, и тот умиротворенно вздыхает и облизывает пересохшие губы. Глаза Монтенегро расширяются, он не верит тому, что видит, и искренняя улыбка расползается по его лицу. Там, придавленный камнями, лежит и помирает от жары Джейсон Броди, грозный воин Ракьят и, как предполагал Ваас, будущий отец нового вождя их племени. А этот герой острова сейчас близится к жалкой смерти, недостойной воина. — Ваас, — тихо шепчет Джейсон. Ему хорошенько припекло голову, он уже не мог соображать, что видит перед собой. Казалось, что довольная улыбающаяся рожа лишь плод его воображения. — Ты как там очутился, Джес? — по-дружески поинтересовался Ваас, пока его сердце чуть ли не выпрыгивало из груди от ликования. — Хочешь пить, дружище?       Джейсон активно закивал головой. Он очень хотел пить. — Жаль, что я вылил всю воду по пути сюда. Ты можешь вылезти, Джейсон?        Броди тяжело вздохнул, жадно захватывая воздух сухим ртом. Ему было больно оттого, как ему жаль разлитую воду. Но он и не подозревал, о какой воде идет речь. — У меня нога сломана.       Ваас улыбнулся, кажется, еще шире. Он просто не мог поверить, что Джейсон умрет так: придавленный камнями, сожженный безжалостным солнцем, обезвоженный и бессильный. Это его здорово возбуждало. — Я вернусь, Джесс, никуда не уходи.       Монтенегро поднялся с земли и сплюнул богато сверху Джейсону на лоб, прикрикивая «освежись» и убегая к своим парням. Он не уточнял, когда собирается навестить Броди вновь, а собирался он прийти уже тогда, когда жалкое бездыханное тело начало бы тлеть от жары.       Ваас убежал, Джейсон остался лежать на солнце. Он не мог даже пошевелить руками и ждал, пока вернется пират. Его слюна на лбу высыхала и оставила после себя только след из какой-то соли или еще чего на лбу Броди. Джейсон наивно, но вполне обоснованно, как ему казалось, ждал возвращения пирата. Во-первых, он считал, что Ваас не может упустить такой возможности и поиздеваться, вытащить из этой пещеры и лично зарубить на пляже. Но, во-вторых, Джейсон знал, что он сильнее Вааса и сможет сбежать снова. Однако, он слабее силы природы, которая сейчас его медленно убивала. Солнце как раз встало так, что в расщелине не осталось и сантиметра тени, только ужасающий жар. — Ничего, в аду еще горячее... — успокоил себя Броди и часто задышал от истерики, на которую у него даже не хватало сил. Он потратил всю свою последнюю мощь, чтобы завопить о помощи. Он кричал и кричал до тех пор, пока голос не надорвался, а сам не отключился.