Сухоцвет

— Ты почему дружить со мной не хочешь, Валер? — Лёва носком ботинка ковыряет землю, а потом длинной палкой подрисовывает ямкам хвосты и рога. Сейчас гораздо проще смотреть в землю, чем на Лагунова. Валерка молчит, а у Лёвы сердце стучало бы как бешеное, если бы вообще стучало. Лёве страшно.  — Потому что ты мёртвый, Лёв. Лёва поднимает глаза и встречается взглядом с Валерой. Глаза у него синие-синие, а ощущение — будто сейчас будут молниями стрелять. Было бы проще, будь они серыми. Тогда они были бы как небо в грозу. Это бы многое объясняло.  — Мёртвый ты, — угрюмо повторяет Валера, как будто Лёва не расслышал с первого раза. Как будто он не понял это ещё в лазарете, ещё когда был живым. Когда ему было так больно, что он, как ни старался, не мог сдержать крики. Когда он сделал вдох и вдруг понял, что он будет последним. Хочется сжать челюсть до треска зубов и потери сознания, но Лёва только мотает головой. Улыбается.  — Мальчиш-Кибальчиш тоже мёртвый. И это никого не смущает. Даже наоборот.  — Там случай другой.  — Да? А я всё равно не понимаю. Ты мне объясни, пожалуйста: почему он — герой, а я — животное? У Валеры горят щёки. То ли смущён, то ли злится. Скорее, конечно, злится. И ещё думает, что его гнев праведный.  — Потому что он людей не кусал, — сквозь зубы шипит Валера. Напряжённый, всегда наготове. Настоящий пионер. Лёва бы помог ему расслабиться, если бы он попросил. Но он никогда не попросит.  — Я тебя не кусал.  — Но мог бы! Смешной он, Валера. Так верит в то, что говорит. Так хочет верить. У новой Лёвиной ямки длинный хвост с красивым завитком. И многие мёртвые так могут?  — Только если бы ты захотел. Валерка молчит. Он похож на нахохлившегося попугая, когда сидит так и не знает, что сказать. А такое редко бывает. Он всё-таки умный, по нему видно. На умном лице и очки хорошо смотрятся.  — Я бы не захотел. Лёва жмёт плечами. Валера хочет сказать что-то ещё, как-то подтвердить, что не захотел бы никогда в жизни. Паникует. Наблюдать за ним — истинное удовольствие. Смешной он, Лагунов. Дурачок. Лёва продолжает улыбаться.  — На дискотеку пойдёшь? Валера вскидывает голову, готовится атаковать. Он не понимает, чего Лёва от него хочет, и это его пугает. Лёву бы тоже пугало, наверное, но вот честное пионерское — на месте Лагунова он бы догадался в первый же день смены.  — Ну, допустим, пойду, — Валера щурится, пытается выглядеть невозмутимым. — И что ты со мной сделаешь? Хочешь в упыря меня превратить?  — Нет. Только потанцевать. Валеркина реакция — на вес золота. Злится, надувается. Думает, что он шутит. Глупый, глупый Лагунов. Лёва шутить и не думал. Но он продолжает улыбаться, пока рассерженный Лагунов уходит. К Сергушиной своей идёт, наверное, кто его знает. Лёва улыбается, пока Валера не скрывается из виду, и не прекращает потом. Ну а что ещё ему делать? Больше ведь никто не виноват, что ему грустно.

***

На дискотеку Валера не приходит, и Лёву с каждой секундой всё больше и больше это злит. В красной стучащей по вискам темноте он ходит кругами между детьми и не знает, куда ему деть руки. Лагунов ждёт, что он будет пить кровь. Может, стоит ему доказать, что не будет? Десять минут — и начинает болеть голова, двадцать — перед глазами круги. Лёва моргает, жмурится, а внутри всё скручивается в узел, хоть вой. Кто-то шипит ему в ухо, но, когда он открывает глаза, рядом никого нет. Он стоит один в эпицентре кровавой бойни. Бекля присосался к какой-то девочке из младших, чуть дальше Альберт пьёт кровь из Жанны Шалаевой. В глазах двоится, а музыка так бьёт по голове, что хочется разбить всю аппаратуру, которая здесь есть, чтобы больше никогда её не слышать. А ещё — хочется найти кого-нибудь из своих парней — того же Титяпкина, или Серёжу, или Славика — и хорошенько наесться. Лёве кажется, что он сейчас потеряет сознание. Провалился эксперимент. Он весь взмок. Жарко. Судорожно протирает глаза, поворачивается к лесу и видит стоящего в темноте Лагунова. Наверное, это выглядит страшно, весь этот бал Сатаны. Как будто Лёва не понимает. Лагунов долго на него смотрит, а потом разворачивается и уходит к корпусу. Лёва не помнит, что было дальше.

***

Последний день смены. В идеальном мире в этот день они с Валерой обменялись бы адресами. В гости бы друг к другу ездили, гуляли бы по вечерам. Собирались пить чай с баранками. Лёва бы познакомил Валеру с родителями — он бы им понравился, точно. Но это в идеальном мире. А в этом — он грязная тварь, на которую Валера даже смотреть не хочет. Последний день смены. Лёва находит Лагунова сидящим на берегу Рейки. Все бегают, собираются. Кто-то плачет. Кто-то смеётся и оставляет в блокнотах друзей автографы. Девочки обнимаются, мальчики жмут руки. Последний день. А у Рейки тихо. Лёва даже и не сомневался, что Валера будет здесь. Удивился только, что не с Сергушиной. Девчонок сюда, наверное, часто водят, место просто очень… в общем, не важно.  — Чего сидишь? Валера смотрит недоверчиво, хмурится.  — Сижу. Тебе какое дело? Лёва жмёт плечами и садится рядом. Сейчас Валера его прогонит, да так ему и надо. Нечего на товарищей… засматриваться. Нечего. Да. На душе как будто тучи собираются. Как у Валеры в глазах — только лучше про них не думать больше. У него ничего не получилось. Это последний день.  — Попрощаться хотел, — совсем тихо говорит Лёва. Под ветром шевелится трава. Они всего через час уплывут отсюда — под этим же ветром. И разойдутся каждый в свою сторону. Валера что-то ворчит. Хотел, наверное, спросить, почему это именно ему Лёве приспичило сказать пока, да только незачем спрашивать. Он наверняка догадался. Просто не мог не догадаться, он же умный ужасно! А если до него так и не дошло, то грош цена такому уму! А теперь он ворчит, хотя Лёва не собирается делать… ничего. Он просто хотел попрощаться. Но для Валеры он всё ещё ноль без палочки. Хочется что-нибудь ударить, но Лёва держится. Зачем — непонятно. Наверное, всё ещё пытается доказать Лагунову, что не такой уж он и зверь.  — Вот ты мне скажи, Валер, чем я тебе не нравлюсь, а? — в груди жжётся, хочется шипеть и плеваться ядом — лишь бы он был. Он всю смену старался, делал всё, чтобы понравиться, а что вышло? Да ничего! — Тем, что я не человек? Ну давай, скажи это ещё раз, как будто я с первого десятка не понял! Валера раздражённо взмахивает руками, но осекается, подбирает слова. Лёве горько. В последний день никогда не знаешь, хочет человек выложить всё как есть или просто… не обидеть. По крайней мере с первым у Валеры никогда проблем не было.  — Смотри, Лёв. Я тебе правду скажу: ты хороший. Мы бы подружились даже, если бы ты кровососом не был. Лёва притихает. Если бы не был кровососом. Отсутствие горячего сердца в груди ощущается ледяной тяжестью, и Хлопов на пару секунд зажмуривается, чтобы заставить его биться. А потом открывает глаза и смотрит на Рейку. На Лагунова смотреть незачем. Так только обидней.  — А так ты… вы… Вы все — не совсем вы, понимаешь?  — Понимаю.  — Вы как… не знаю даже — как сухоцветы. Обычные люди — это цветы. Трава там всякая. Разные растения, в общем, но живые. А вы — сухоцветы. Мёртвые. Вы на другие растения не похожи. Валера крутит в пальцах крошечный сухой цветок. Ничуть не менее красивый, чем все остальные.  — Никому сухоцветы не нравятся, — говорит Валера, и Лёве кажется, что его ударили. Не смотри на него, не смотри. Смотри на воду. Вода молчит.  — Мне нравятся, — говорит Лёва и сжимает траву в кулаке. На ладони остаются остаются зелёные прожилки. — Я же всё-таки тоже кто-то, Валер. Даже если мёртвый. Мне они нравятся, ясно? И всё равно, что они только год живут. Валера втягивает воздух носом и резко поворачивается к Лёве лицом.  — Мне тоже нравятся. Нравятся, правда. Извини, Лёв, я не знаю, зачем это сказал. Что?  — Валер… Валер, ты чего?  — Ничего.  — Валер, у тебя голос дрожит.  — Ничего не дрожит. Лёва вскидывает руки ладонями вверх.  — Как скажешь! Как скажешь. Они молчат, Валера кусает губы, и это не укладывается у Лёвы в голове. Может, всего-то и надо было — чтобы сердце билось?  — Я просто… Понимаешь, если бы всё по-другому было… если бы это была обычная, нормальная смена, мы бы подружились, правда. Валеркины глаза больше не похожи на грозу. Так… странно. Странно, когда он не обращается с тобой, как с угрозой. Лёва не знает, что сказать. На такое он не рассчитывал, теперь в голове миллион мыслей, которые раньше он бы отмёл, потому что такого быть просто не может. Руки сами тянутся в карман, и он достаёт из него ручку и маленький потасканный блокнот, отрывает чистый листок и пишет на нём свой адрес.  — Я здесь живу, — он протягивает бумажку Валере и радуется, что у вампиров руки не дрожат, — ты мне напиши, если захочешь, ладно? Даже если не захочешь… Ну, просто чтобы ты знал, где меня найти, если что. Валера кивает, берёт бумажку, не глядя. Очки снял, смотрит на Рейку. Молчание становится чересчур длинным.  — Мне уйти? Скажи нет, Валер. Скажи, что не надо. Валера кивает. Если бы всё было по-другому… если бы это была обычная, нормальная смена.  — Удачи, Лагунов.  — И тебе. Лёва давно перестал пытаться понять, что у Валеры в голове. Он странный, непредсказуемый, одновременно безумно умный и глупый до сумасшествия. И это самый абсурдный последний день лагеря, какой он только мог себе представить. Сердце больше не бьётся, но в груди что-то обидно колется, а в носу щиплет. Хочется обернуться, но нельзя. Почему нельзя — кто знает. Просто нельзя, вот и всё. Может, когда — если — Валера всё-таки ему напишет, он уже не будет пить кровь. Чудеса случаются, да? Может, он вампир только в «Буревестнике». Может, они оба вернутся сюда через год. Хотя это, конечно, вряд ли. Лёва идёт собирать вещи, а в кулаке сжимает крошечный цветок: Валера отдал ему сухоцвет.

***

У Валеры, несмотря на то, что они ещё поедут домой на одном пароходе, ощущение, как будто он видит Лёву в последний раз. Хлопов уходит, а его мутит, голова кружится. Он смотрит на Рейку — и вдруг понимает, что плачет. Всё провалилось: и их план, и они сами. Всё пошло не так.  — Прости, прости… — шепчет Лагунов, пряча лицо в прижатые к груди колени. Его трясёт, он виноват и устал. Он очень устал. «Мне они нравятся, ясно? И всё равно, что они только год живут». Валеру душат слёзы. У них ничего не получилось. Они не поймали стратилата. Они больше ничем не могут помочь. Лёва и остальные и правда сухоцветы. Потому что в этом году они все умрут.