Пятна на солнце

      Лайт врал с самого детства.       В шесть лет он врал о том, что разбитый нос — совсем не больно, а текущая сквозь пальцы кровь вовсе не напугала его. Конечно, он не сказал маме и тем более отцу, что думал, будто умрет от кровотечения.       В десять он говорил, что у него есть друзья и ему с ними интересно. Он же идеальный сын начальника полиции, он просто не мог стать необщительным странноватым изгоем на задней парте — хотя такая перспектива порой казалась недурной. Но нет, лидер в компании, лучший в учебе, с записями без единой помарки в тетрадях, без единого пятна на репутации.       Считать ли ложью то, что началось в четырнадцать? И если считать, то кому же Лайт врал в первую очередь — девушкам, с которыми ходил на свидания (раз в неделю, от трех до шести месяцев с каждой с перерывами, он очень старательно вычислил приличную статистику), родителям, которым просто предпочел ничего не сказать, или себе?       Лайт строил образ столько, сколько себя помнил. Заботливый сын, лучший ученик, душа компании, любимец девушек, идеально отглаженные костюмы, вечная вежливая улыбка, никаких слез ни в каких обстоятельствах. Лайт слой за слоем клеил маску. Ягами Лайт вытягивал материалы для нее порой из самых глубин себя, и иногда ему казалось, что когда-нибудь он найдет там, внутри, пустоту, и не сможет выдавить очередную улыбку, и тогда весь безупречный он разлетится вдребезги.       Первая трещина появилась, когда Эл запер его. Пропитавшаяся горячим потом одежда липла к телу, давно не мытые волосы липли ко лбу, отчаяние и осознание несправедливости липли к душе. Это ли Ягами Лайт, всегда безупречно одетый, с душем по два раза в день, уверенный в себе и в отношении к нему?       Вторая трещина — слезы, когда в лицо Лайту смотрели отец и дуло пистолета. Слезы впервые с четырнадцати? пятнадцати? лет, и Лайту стыдно за то, что отец и вся группа расследования — и Эл, он не забыл про Эл — видели его таким.       Когда Эл — Рюдзаки — сковал их наручниками, Лайту стало казаться, что с его маски слой за слоем сдирают папье-маше. Рюдзаки делал это каждый день, словами или делами, провокациями или мягкими разговорами, и Лайт с горечью ждал, что в какой-то момент Рюдзаки либо отшатнется с брезгливым презрением, либо просто утратит интерес, дойдя до живой кожи. А Рюдзаки молчаливо принимал его снова и снова.       Изрядно истончившаяся, потрепанная маска упала с лица одним вечером, когда Лайт обнимал Рюдзаки за плечи и тихо стонал в такт сладким ритмичным движениям. Когда после того, как комната перестала кружиться, а дрожь отпустила, он прошептал Эл на ухо: «Если это действительно был я, если я изначальный Кира — прошу, переиграй меня».