После заката грядёт рассвет

— Олег!.. Олежа! Волч!.. — протяжно вскрикивал высокий голос из гостиной, вытягивая каждую гласную до писка, болезненно резанувшего по ушам, затем послышались спешные шаги, а через мгновение и растрёпанная рыжая копна волос, неаккуратной челкой закрывающая большую часть лица. Олег, грузно вздыхая и неосознанно скривившись от злополучного «Олежа», медленно переворачивается на бок на противно взмокших простынях, чтобы в полной мере видеть вновь чем-то возбужденного Серёжу с горящими пламенем (что мгновенно встревожило) голубым взором. Застав Волкова в кровати откровенно помятым во всех смыслах, с еле-как раскрывающимися слипшимися глазами и отпечатавшимся на коже следом от подушки, Разумовский резко поубавил пыл, застывая в проёме комнаты, стыдливо пролепетав, тараторя: — Прости, что разбудил, я не думал, что ты успел задремать… Ладно, потом расскажу, спи. Олег особо не соображал, что там Сережа говорил. В такую адскую жару с едва работающим кондиционером, текущим прямо по стене, не смотря на то, что они сняли аппартаменты в дорогущем пентхаусе (на деле обычную двухкомнатную студию, где были только крохотная спальня и гостиная-кухня в одном лице) в центре Канкуна, чтобы обязательно был выход на пляж (на котором раньше шести вечера, оказалось, невозможно находится дольше десяти минут, и даже за это время Серый умудряется сгореть в усмерть) — не то что думать, не выходило даже особо встать с кровати. И Волков честно поражался, как Разум умудряется что-то там делать у себя в ноутбуке, иногда и вовсе заниматься рисованием (чаще всего в роли натуры выступал именно Олег, по большей части лежащий), выходя на террасу под солнечное пекло (естественно, упакованный в широкополую шляпу, чернющие громоздкие очки, и умазанный дорогущими солнцезащитными кремами) ради зарисовок прожаренных пальм, спаленных Солнцем насмерть. — Волч, тебе водички принести? — уже повернувшись к выходу, тихо поинтересовался Разумовский полушепотом, обмахивая свой обнаженный торс, покрытый испариной, глянцевым журналом со столика в гостиной. Благодаря входившего в услуги пентхауса спортзала на первом этаже, Сережа заметно подкачался и стал выглядеть более-менее живым — некогда тощий впалый живот и выпирающие под тонкой сероватой кожей острые ребра исчезли, начали намечаться «кубики», тело окрепло и покрылось приятной россыпью веснушек. Во рту неприятный вязкий привкус, горло першило, язык словно слипся с нёбом; Волков вяло кивнул, массируя ладонью затёкшие надбровные дуги: — Из холодильника, Серый. Собственный голос казался подобием хрипа молящего перед смертью на, как минимум, распятии; в прочем, жара была и впрямь как в пустыне, вместо кольев ныли шрамы от пяти пуль, так что не хватало опустить бороду, изящно распластаться на простынях, раскинув руки, и ждать, когда же, чёрт возьми, господь снизойдёт до него и избавит от мук. Одна из мук недовольно-певуче процедила, удаляясь из комнаты в сторону кухни, изящно виляя бедрами в неприлично коротких красных шортах: — Нельзя. Связкам вредно. Через долгую минуту Сережа спешно возвращается с большим стаканом воды. Более прохладной, чем комнатной температуры. Разбавил из холодильника всё-таки, но не сильно. Олег довольно ухмыльнулся. — Иди в душ, полегчает. Но не холодный, прошу, — забирая из рук опустошенный стакан, пробормотал Разумовский, смущённо отводя взгляд, не подозревая, как его выдают покрасневшие щеки из-за близко расположенных сосудов. Волкова это по-настоящему умиляло. Сжав в полосу губы, Сергей тут же попытался изобразить серьёзность, буркнув: — Тут потом лекарств нормальных не найти, если сляжешь. Наконец, выйдя донельзя довольным из душа (относительно теплого), чувствуя прохладу, приятно обволакивающую тело и ноющие шрамы, Олег улёгся на свежие простыни, пачкая каплями воды, рядом с полуобнажённым Разумовским, старательно включающим какой-то сериал на ноутбуке. Надо же, так расчувствовался, что впервые за несколько недель оторвался от своих кодов и решил провести время вместе. На тумбочке стояли две кружки охлаждённого фильдеперсового зелёного чая, пахнущего чем-то липовым. — Так что ты хотел рассказать? — бросая мокрое полотенце на стул, неожиданно вспомнил Олег, поворачивая голову в сторону сосредоточенного Разумовского, со всей серьёзностью влипшего взглядом, прикусив поалевшие губы, в начальные титры, словно от них зависел основной конфликт сюжета, не замечая вопроса. — Серый? Разумовский что-то невнятно промычал, и, найдя ладонь Олега, сплёл пальцы. — Это подождёт, — прошептал он, отбрасывая липнувшие ко лбу медные пряди волос, и серьезно посмотрев в темный взор, улыбнулся. — Олеж, как насчёт сходить на сторону пляжа, где более пустынно, вечером? Можем взять с собой перекусить…

***

Полупрозрачная ткань цветастого парео прилипла к мокрой светлой коже Разумовского, покрытой неисчислимой россыпью веснушек; Сережа, выйдя из воды, наконец-то расслабился и удовлетворённо выдохнул жаркий морской воздух. С потемневших волос добротно капала вода прямо на расстеленное длинное полотенце и на бедра лежащего с книгой Олега. Солнце уже смотрелось крохотной половинкой на горизонте между небом и океаном, все вокруг окрасилось в тусклый оранжево-багряный, а Серый своей рыжиной походил на самое яркое светило. Не сдержавшись, Волков быстро мазнул шероховатой ладонью по запястью разомлевшего Разумовского, сосредоточенно наблюдая за его вмиг возникшей улыбкой: они бы с радостью сейчас поцеловались, да вот только в Мексике подобное точно привлечёт нежелательное внимание, а так глупо попасться полиции, а затем и интерполу, конечно, не в их планах; сейчас достаточно и просто мокрого пропахшего солью Серёжи под боком, а для остального есть и комната в пентхаусе. Словом, с деньгами у них, как ни странно, напряжённо, ведь все счета Разумовского заблокированы, а Олег уже потратил большую часть своих честно заработанных со времён спецназа и наемничества денег на вызволение Серёжи из Сибири и их бесконечные бега (траты на поддельные документы, перелеты, номера в отелях и мотелях, оружие, автомобили и молчание кучи важных людей — не малые); идея вернуться к работе была ужасной и опасной, но с каждым днём тающие на глазах суммы продолжали беспокоить, однако — кто станет пользоваться услугами дурного наемника, влезшего в чернуху с терактами в центре Санкт-Петербурга, и с недавних пор числившимся международным террористом? Никто. А больше Волков и не мог представить, чем заработать огромные деньги на содержание Серёжи. Отложив помятый томик «Вина из одуванчиков» на русском, который он таскал со времён того-самого-происшествия, купив ещё в 2010, гуляя с Серёжей по центру во время очередной увольнительной, подвинулся к краю небольшого полотенца, освобождая место для мокрого Разумовского, плюхнувшегося рядом с брызками, накрыв Олега частью парео. Звучно выжав волосы на песок, Сергей начал рыться в рюкзаке, а затем вытащил маленький скетчбук и мягкий графитный карандаш с погрызанным чернющим ластиком. — Посиди немного, пожалуйста. Я только портрет быстро набросаю. Пытаясь воспринимать текст книги, Олег то и дело растворялся в прострации, внимая звукам разбивающихся о буйки волн, далёким крикам насмешливых чаек и шуршанию мягкой тушевки карандаша о лист бумаги. Сережа так сосредоточенно рисовал, хмурясь и закусывая губу, что Волков в конце концов просто отложил книгу, ловя взгляд партнёра. Через двадцать минут созерцания темнеющего горизонта, растворения всех мыслей Олега в тихом омуте засыпающего океана, Разумовский, буркнув «спасибо», протянул скетчбук. Васильковые глаза в немом ожидании сияли, изучая любой оттенок реакции. — Я всегда у тебя выхожу каким-то греческим богом. Слишком благородный профиль вышел. У меня не такая аккуратная горбинка, она же из-за поломки, — грузно усмехнулся Волков, делая паузы между предложениями из-за сухости в горле; мексиканский спертый воздух явно плохо способствовал восстановлению дыхательных путей — кажется, путь в сирийские пустыни для него отныне был закрыт навеки. Однако, туда и не хотелось. Видеть вновь рисующего Серёжу, как тогда, до нелепой ссоры длиною в долгие почти пять лет, невыносимо приятно, но в отличие от прошлых чувств, это вызывало вовсе не просто любование прекрасными линиями на бумаге и умилением сосредоточенному веснушчатому лицу, а осознанием, что все это, а точнее самого дорогого человека в его жизни, все эти мгновения их совместной жизни, Олег мог просто навеки потерять. И из-за бегов по пустыням ради заработка и попыток хоть как-нибудь состояться в жизни, став автономной личностью, и из-за своей дурацкой вспыльчивости, благодаря которой по молодости он не только портил отношения с Разумовским, но и не слушал его, не вглядывался в «звоночки» психических отклонений Серёжи, которые, стоит вспомнить, случались неоднократно. Когда-то давать полную свободу личности и личности и требовать такую же казалось жизненно необходимо. Сейчас же из-за этой свободы они словно рассыпающиеся на песчинки отжившие «старики» с поломанными судьбами. — Просто именно таким я тебя и вижу, Олеж, — Разумовский, краснея до кончиков ушей, отвёл взгляд с полуулыбкой, закрываясь челкой и козырьком панамки, накрывшей лицо прохладной тенью. Парео отдавало приятные теплые рефлексы по подбородку и скулам, очерчивало резной кадык. — Это такой способ признания в любви? Как ты там мне ответил на первом курсе вуза на моё «я люблю тебя»? — Волков ухмыльнулся, но даже с хрипящим голосом умудрился спародировать тонко: —… «спасибо»?.. Сережа осторожно, театрализованно обижено ткнул локтем в здоровый бок Волкова под хриплый смех. Ну, да, было дело, нещадно сглупил, вел себя стервозно, желая поиграть на нервах Олега и привязать к себе покрепче — то откровенно флиртовал и лез в штаны, то строил из себя недотрогу, «Волков, сейчас не время для отношений! Я-учусь-денег-нет-нужно-строить-бизнес-сначала-работа-ну-а-потом-когда-нибудь»… Полноценное «когда-нибудь» наступило только после бойни в Венеции; как бы иронично это не прозвучало — но пять пуль сделали их намного ближе, чем в студенческие годы и несколько лет тишины во время наемничества Олега и усердной работы над соцсетью (и потекшей головы) Серёжи. Раньше они вот так вот не сидели на пляже, как женатики, проверяя: ни сгорел ли кто-то из них, ни получил солнечный удар, хорошо ли чувствует себя в психологическом плане, ни болят ли шрамы, нет ли желания поесть и тому подобные бытовые мелочи, выходящие на планку первостепенной важности, когда давным-давно уже кончился период «романтический» и устроился уже именно партнёрский. Из разряда, когда стыда уже даже в теории и на горизонте не видать, когда «притерлись» настолько, что стали единым целым. Наверное, это для многих страшно, для них же — лучший исход. После расставания, пяти пуль и долгого-долгого пути искупления, принятия, рефлексии — они выстроили именно те отношения, к которым и стремились изначально. Без всех испытаний не было бы «их», ничего бы не было. — Да ну тебя, Волков, — Сергей не мог перестать смеяться от воспоминаний студенчества, так уж вышло, что его поведение тех лет казалось сейчас таким глупым, ребяческим и забавным. — Никакой романтики. — Могу вновь усыпать наше джакузи лепестками роз и налить в бокалы ту полусладкую гадость розового цвета, — резко вспомнил их первое «взрослое свидание», или как они тогда это чудо извращения прозвали в свои двадцать, когда получили первую стипендию. Правда, вместо джакузи была ванная. Очень узкая и с ржавыми подтеками. Ну и вино за двести рублей из ближайшего супермаркета. — «Романтика». У Разумовского внутри кошки скребли откровенно; воспоминания о прошлом словно пробудили чувство тревоги, весёлый ностальгический смех, которым он заразился от Волкова, сию секундно померк на фоне заходящего заката. Закусив грубо нижнюю губу, скинув злополучную шляпу, обнажая вихрь золочёной меди, Сергей, взяв себя в руки, повернулся полностью корпусом к партнеру. Не хотелось портить момент, не хотелось вновь портить им жизнь, но последние несколько месяцев он ходил сам не свой, в голове поселилась паразитическая мысль, а избавиться от нее в одиночку оказалось невозможно; да, и в конце концов, после долгих раздумий, Разумовский осознал, что либо он всё-таки посвятит Олега в свою безумнейшую идею, откроется ему окончательно, либо все их отношения и останутся на прежнем уровне, ведь если не рассказать Волкову, то, выходит, он ему не доверяет…? Натянув улыбку, чувствуя, что на языке горчит кровь от растерзанной губы, Сергей, вдохнув, перебил Олега, и на одном дыхании выдал: — Я хотел сказать тебе…я…хочу возродить «Чумного доктора»! Разумовский тут же зажмурился, ожидая какой-либо агрессивной реакции. В ушах звенели раскаты волн, шум местной публики вдали, гоготание чаек. Сергей отсчитал пятнадцать секунд "тишины" и полного замешательство "зависшего" Олега, затем, распахнув глаза, ослепленные последними лучами Солнца, встретился с абсолютным недоумением на лице Волкова и округлившимся темным взором. — Серый, ты головой ударился? — хрипло прошептал мужчина, захлопнув книгу и отложив в сторону. Рука тут же потянулась ко лбу Разумовского, однако, была моментально перехвачена. — Нет, ты не понял: я хочу возродить проект в изначальном, положительном ключе! — запротестовав, начал, словно оправдываясь, объяснять Сергей, хмурясь и нервно жуя губу, его ладони затряслись в нервном треморе. Он отвел взгляд в сторону, не выдерживая "тяжелого давления" Волкова. — Знаешь, если неожиданно по Канкуну начнет бегать костюм с клювом, это наведёт интерпол на некие мысли, — голос Олега приобрел металлические нотки, сарказм уже не ощущался сарказмом, а выражение вытянувшегося, потемневшего лица одним видом делало Сергею больно. Конечно, да, идея возрождения "ЧД" была откровенно неадекватной и безумной, но после "крестового похода" Птицы Разумовскому хотелось как-то загладить вину содеянного перед народом. Да и... — Я хочу вернуться домой, Олег. В наш дом. В Питер. Сергей боялся это произносить вслух, особенно Олегу, даже думать об этом раньше на протяжении пяти лет их скитаний по миру себе не позволял; однако, он слишком устал. Да, Европа, Америка, округи Австралии хороши для жизни; они успели за все время сменить так много мест временного обитания, исполнили обещание из детства, что действительно увидят вместе мир. Увидели. Вместе. И все вроде бы и хорошо, со временем, когда о них окончательно подзабудут и их тела тронут возрастные изменения, они могут осесть где-нибудь в любом тихом уголке любой части земного шара, но... Но после даже такой отличной и яркой "вечеринки" хочется домой. Желательно в их загородный особняк. Там уже явно убрали полигон для бега бомжей, так что... Сергей вздохнул от неожиданно спокойного голоса Волкова, прорезавшего тишину волн. — Моё тело стало решетом с пятью дырками, сомневаюсь, что следующий твой проеб я смогу пережить, — Олег сузил глаза, тщательно отслеживая реакцию дрожащего Разумовского, накрывая его ладонь, скрывающуюся за складами рюкзака, своей в целях сдерживания эмоций и попытки успокоить. Волков усиленно действовал по тактике "принять и перерасти ситуацию", поэтому инцидент с Венецией вспоминал при каждом удобном случае, ожидая, что рано или поздно Сергей станет относиться к этому проще. Грубые пальцы Олега нежно массировали тонкие бледные фаланги с искуссаными короткими ногтями. — Скажу честно, какими бы громкими не прозвучали эти слова, я действительно люблю тебя, — Волков выделил фразу как можно более чувственной интонацией, избегая хриплоты, глядя прямо в изумленный затравленный взгляд. — Да. Как бы не хотел от этого избавиться, это переросло во что-то… неконтролируемо постоянное. Сергей не дышал. Застыл, вслушиваясь в каждое слово монолога, не зная, как реагировать. — Знаешь, я хотел убить тебя, отомстить за всё, но в произошедшем есть и большая часть моей вины, — вздохнул Волков, отводя взор в сторону темнеющих волн. — Я бросил тебя, сделал больно, оставил в одиночестве сходить с ума, — мужчина несвойственно поджал узкие губы, качая головой. Большой палец Олега огладил мозоль на веснусчатой косточке пальца с едва заметными вьющимися позолоченными волосками. — Да, я хотел убить тебя, но как ты представляешь — можно ли убить человека, которого хочется видеть рядом, просыпаясь по утрам в теплой постели, готовить завтрак, трогать? Нихрена, Серый. Я даже руку на тебя поднять не смогу. Пытался. И неоднократно, ведь ты до чёртиков выводишь из себя, — Волков взял небольшую паузу, чтобы все-таки прокашляться, а затем только крепче сжал ладонь Разумовского, сдерживаясь, чтобы не расцеловать каждую веснушку и родинку на светло-белесой нежной коже с синеющими венками. — Но ты мой. Разумовский почти на неком физическом уровне ощутил, как спадает очередная "стена" между ними; в васильковых глазах скопилась влага, кажется, впервые за десять, а может и гораздо более, лет Сергей по-настоящему растрогался, расчувствовался. Взяв себя в руки, чтобы не выпустить на "волю" Тряпку, мужчина улыбнулся, сжимая ладонь партнера в ответ. Олег очень редко говорил с ним по душам, открывал доступ к своим мыслям и переживаниям не смотря на их близость (точнее он упрямо считал, что Серый "должен итак всë понимать", вот только, что творится в бошке этого "барана" с его непонятными методами стратегии общения со всем миром — загадка, кажется, и для самого "барана"), поэтому в груди расцвёл некий трепет и нежность. Разумовский едва-едва сдерживался, чтобы не кинуться на Волкова с объятиями и поцелуями. — И каким бы ты отбитым ни был, я поддержу твои стремления и идеи. Теперь, конечно, не все, но в пределах разумного, — Олег уже выглядел смущенным, словно они вновь вернулись в юношество и открывают новый уровень отношений. Осторожно выпустив ладонь, Волков скрестил руки на груди, сминая свою тёмную влажную рубашку. — Мне ведь неприятно и очень страшно видеть, как ты, сидя на этих дурацких таблетках, был пустым овощем, безвольным, не собой… — Воспоминания о двух годах реабилитации сами всплывают перед глазами, пугая. Олег поспешно прочистить горло и уверенно посмотрел на Разумовского, кивая: — Уж лучше безумные идеи и искры из глаз… — Это значит «да»? О, Волч! Я хочу поцеловать тебя! — Разумовский тут же кинулся в объятия Олега, но сильные руки остановили, отодвинув, преграждая пальцем путь к лицу, возвращая в отрезвляющую реальность. — Это значит, что я подумаю. А вообще, раз взялся за проект, продумай его основательно, чтобы он не выглядел как бессмысленное самоубийство. Не успел Олег сформулировать дальнейшие нотации, правила развития будущего проекта, чтобы всё-таки проконтролировать буйство фантазии партнера, подогнав в рамки дозволенного и более-менее похожего на нечто адекватное, как тут же был перебит резко сменившейся темой. Волков всегда поражался переключаемости Серёжи. — Пошли купаться вместе, м? — кокетливо подмигнул Разумовский, снимая парео с обнажённой влажной кожи, оголяя острые плечи. На груди, рядом со шрамом, остановился, осмотрел опустевшее пространство пляжа вокруг, но не стянул окончательно. — Это, кстати, не всё, что я хотел тебе рассказать. Сергей уже собирался подорваться на ноги, и дальше понестись прямиком к стихающим волнам, но его вновь остановила сжавшаяся кисть руки Волкова на его ладони. — Чтобы у нас спёрли растоманы телефон и томик Бредбери? В ванной поплаваем. Так что ты хотел?.. — Ладно, завтра, всё завтра, — в золотых от солнца глазах сияли самые настоящие чертята, хитрая улыбка тронула пухлые раскрасневшиеся губы Разумовского. Грядёт начало чего-то нового. Самого настоящего рассвета. Но перед этим придется пережить закат.