Месть – желание поделиться болью

После услышанных слов Оспа помрачнела. Она метнула гневный взгляд в сторону ОРВИ и Гриппа. В холле воцарилась гробовая тишина, все с ожиданием смотрели на происходящее, но не смели проронить ни слова. Девушка, не веря услышанному, некоторое время стояла словно в оцепенении, но потом, обдумав масштабность ситуации, разозлилась ещё сильнее. Она, не теряя прежней стати и грациозности, подошла к рассказщикам. Стук каблуков разрезал тишину, звонко отдаваясь в ушах каждого присутствующего. Напряжение росло, а виновники сорванного собрания ощутили жуткую неловкость перед главной болезнью. Их должно настичь наказание за проявленную безответственность и глупость, и одна только мысль об этом сковывала провинившихся страхом. Оправдания комом застряли в горле, они не могли набраться смелости, чтобы заговорить вновь. По меркам жизни болезней, ОРВИ относительно недолго существует в мире, но, несмотря на это, он всё же осознавал всю серьёзность совершённой ошибки. Он знал, как сильно Оспа ждала этого события, как важно было для неё создание новой болезни. Но его гордость, либо упрямство, нежелание признавать вину, не давали сказать правду. Он не смог даже открыть рот, и тем более, поведать всем о своей халатности, разрушившей двухсотлетнее ожидание великого праздника. Его лицо стало похожим на ягодку, глаза оказались на мокром месте. ОРВИ опустил свой взгляд и начал просто прожигать дырку в полу, в надежде провалиться под землю. Грипп заметил изменения в настроении, действиях и взгляде ребёнка. Старший понял, что оправдания стоит взять на себя. И с долькой неуверенности он начал свою речь. — Оспа, не стоит так сильно злиться, — мягко проговорил он, едва ли не шёпотом, предрасполагая к себе, — мы хотели сделать только лучше. Несколько лет мы продумывали этот план до мелочей, тщательно подбирали нужного человека, мы нашли самое тихое и укромное место в Ухане и хотели сделать для вас сюрприз. Убедившись, что Оспа начала успокаиваться, Грипп воодушевился и продолжил: — Для всех вас не секрет, что мы с ОРВИ любим друг друга, для нас совмещение сил – словно рождение ребёнка для людей. У нас появилась необходимость заботиться о ком-то... И если люди могут хотя бы заводить домашних животных, то у нас такой возможности нет. Это довольно серьёзный и важный шаг для нас, как для пары. После этих слов ОРВИ выпучил глаза, ему и так было стыдно за испорченное торжество, так к этому всему ещё приплели их... любовь? Теперь он точно хотел испариться, стать невидимый не только для людей, но и для болезней тоже. Сначала такое желание возникло из-за того, что было стыдно, а сейчас скорее из-за сильного смущения. Перед следующим и завершающим аргументом, Грипп хорошенько подумал, стоит ли упоминать это или нет. И пришёл к выводу, что "кто не рискует тот не пьёт шампанское". — К тому же, зная твоё состояние после...— сказать это в слух оказалось гораздо труднее чем у себя в голове. — После смерти первой болезни, ты сильно выматывала себя, всё чаще оставалась одна, да даже твоё психическое состояние испортилось. Видеть твоё лицо без улыбки было невозможно, это было событие раз в пятьсот лет. Твои глаза всегда сияли, ты обожала веселиться и готовить для нас, ты была для нас второй старшей и заботливой сестрой. Но после её смерти твоя беззаботность умерла вместе с ней, ты помрачнела и ушла в себя. Мы переживаем за тебя, и в страхе, что это сможет отразится на новой болезни, решили создать её сами. Чтобы она смогла возродить в тебе тот свет, что исчез. Да, никто и никогда не сможет заменить нам её, но стоит жить будущим, а не прошлым. Мы не собираемся забывать про неё, просто мы не хотим потерять ещё и тебя. Эти слова дали Оспе вспомнить как сильно они с Шистосомозой веселились, как задумывались о скрещивании сил для создания своей новой болезни, как хотели вырастить, заботится и любить её. Они думали рассказать всем о своей бесконечной любви, но случилась непоправимая вещь — смерть. Как заботливая старшая, она хотела, чтобы хотя бы её младшие смогли насладиться своей любовью. Оспа смягчила свой гнев, потёрла переносицу и с тяжёлым вздохом сказала: — Ладно, несите этого человека сюда, стоит извлечь болезнь из его тела и переместить в отдельную капсулу. Всё равно уже ничего не изменить, а о новой болезни стоит позаботиться, ей или ему, ещё нужно найти достойного наставника. *** ОРВИ с Гриппом парили в воздухе, направляясь в отель за новой болезнью. Грипп видел, как младший начинал закипать и злиться. Его рыжая макушка стало словно маленький огонёк, губки вновь превратились в вареник, в зелёных глазках заиграли чёртики, но милые надутые пухленькие щёчки всё также хотелось потискать. Рыжий всегда мило злился, особенно с его ростом в 160 см это выглядело, словно злился миленький ребёночек, которому не хотят покупать игрушку. ОРВИ всегда был похож на маленького ребёнка, особенно когда кушал свои любимые сладости или обожаемые сырные палочки. Грипп всеми силами сдерживал себя, чтобы не засмеяться, или хотя бы не улыбнуться своей доброй улыбкой. Но тут начались громкие возмущения ОРВИ. — Грипп, я конечно всегда поражаюсь тому, насколько ты умный, как каждый раз ловко выходишь сухим из воды, и придумываешь потрясающие отмазки, да и вообще когда я говорил, что мы придумаем что-нибудь, я рассчитывал на твои великолепные оправдания. Но какого фига ты начал говорить про нас, про любовь и детей! Мы ещё ничего не решили, и я не дал тебе своего согласия! А про детей и речи быть не может! О таких вещах как минимум надо предупреждать! А лучше вообще молчать, и придумывать что-либо другое! — Ребёнок, ты сам посуди, если бы я тебе рассказал про свою потрясающую отмазку, ты бы ни за что не разрешил это озвучить при всех, а нам должны были поверить, ты сам видел их лица, в это они с вероятностью в 99,9% поверили. Не стоит злиться, малыш, рано или поздно нам бы пришлось это рассказать, а тут хоть и на благое дело пошло. — Мне сколько раз повторять не называй меня ребенком и малышом! — Ну маленький мой ... — Хватит не зови меня так, и подобными синонимами тоже нельзя! У меня есть имя О-Р-В-И! — Ты же зовёшь меня папочкой, значит и мне можно малышом, ребёнком, деткой, маленьким... — Грии-и-ип! Ну вот почему тебе так трудно что-то донести! Почему ты такой тугой! — А я думал "тугой" у нас ты... — А-а-а-а! Всё, достал! Без поцелуев три дня! — Э-эу-у-у, так нельзя, это слишком жестоко! Я против! Грипп тут же подлетел к ОРВИ. Тёмно-каштановые волосы, по плечи, стали развиваться по ветру, в глазах, цвета шоколадных кексиков, появился протест. Его лицо стало серьёзным, даже добрая улыбка превратилась в глубокомысленную. На кону стояли три дня без поцелуев, три! Ни секунды, ни минуты, ни часа, а дня! Три дня! Шатен крепко обнял любимого, как любил это делать младший со своим "папочкой", лёжа на диване и мило посапывая. Грипп мягко и искренне посмотрел тому в глаза и стал просить прощения: — Пожалуйста, прости меня, да, я дурак, да, я должен был сначала посоветоваться с тобой. Ведь я говорил не только о себе, но и о тебе, я очень сильно люблю тебя, пожалуйста, не лишай меня поцелуев на три дня я не выдержу, пожалуйста... Конечно же младший растаял, он и сам бы не смог три дня без поцелуев со своим папочкой, к тому же старший применил запретный приём — обнимашки. Грипп прекрасно знает, ОРВИ никогда не сможет отказать если обнять его со всей любовью и трепетом. — Ладно, на этот раз я тебя прощаю, но с тебя две пачки моих любимых сырных палочек! И да я тоже тебя... люблю, я согласен стать с тобой парой, — с румянцем на щёчках произнёс ОРВИ. — Да теперь хоть пять, нет, десять! Да хоть все! Я теперь сделаю ради тебя всё что угодно! Сегодня же после всех дел, по возвращении домой, я испеку тебе твой любимый красный бархат с вишней! Ура! Я теперь самая счастливая болезнь в мире! — сказал довольный Грипп, и накрыл губы ОРВИ своими. Их поцелуй был лёгким и нежным, с полуслышными стонами. Оставшийся путь они летели счастливые, в тишине и за ручку.