how you doin'?

Денег не было. Его потихоньку начинало ломать. Поганое чувство — Реджи хотел избавиться от него как можно скорее. Копоть и тьма шла наружу, удушливо прижимая высохший язык нёбу. Вены выступали на опухших, мертвецки-синих руках. Никто не покупал, и никто ему не продавал. Даже в долг. Избитая заповедь: торчки не отдают. Реджи плевался себе под ноги, готовясь считать дни, пока милосердие в своей непредсказуемой форме не снизойдет на него. И это случилось. Гораздо быстрее, чем он ожидал. Реджи обосновался в подвале, в доме свой матери. «Бизнесмен» с горящими глазами и идеей, в которого никто не верил. Ну, или почти никто. Когда знакомая точеная фигура показалась в проходе его милой самодельной «теплицы», Реджи готов был выпрыгнуть из штанов от радости. Из всех его «знакомых», тренч от «Бёрберри» цвета крем-брюле мог позволить себе только один человек. Да куда там: из всех людей в городе, такую тряпку мог позволить себе только один человек. Визиты его самого любимого и по «странному» совпадению самого щедрого покупателя никогда не проходили погано. Сегодняшняя встреча не должна стать исключением. Глава города перешагнул порог, держась через чур расслаблено. По его лицу, тому, как порядочен и сдержан господин Мортер был большую часть времени, язык просто не поворачивался сказать, что Озмунд был завсегдатаем таких мест. И, отчасти, все было так: Озмунд не был завсегдатаем «таких мест», только «одного такого места». Это ведь не считалось, правда? Розовый неон ламп мягко падал на его острые скулы и слегка проступающую серую щетину. Озмунд позволил себе кроткую, едва заметную улыбку-мираж, останавливаясь где-то посередине. Он деликатно увел темные глаза от валяющейся на полу пачки чипсов и натюрморта крошек самого разного размера. Там же, рядом, лежала куча ношеного и выцветшего серо-буро-малинового нижнего белья, с комичной вытачкой “Colvin Clein” на резинке. На кофейном столике, (или то, что некогда им было, ныне же являя собой кошмарный гибрид мебели и мусора), лежали два-три «бланта», порванные и подпаленные. Столешница неизведанного человечеству цвета, была вся покрыта «далматинцевыми» пятнами от тех же самокруток или обычных сигарет — чёрт разберет, их было так много. Диван – прохудившаяся конструкция, видал и лучшие дни, когда-то очень давно, теперь же — намертво впитал в себя химозный и едкий запах кошачьей мочи, постепенными спорами внедряясь в воздух. Реджи хватило ума купить (украсть) вентилятор. А еще, Реджи любил деньги, очень любил. А отдавать — ненавидел, потому и радовался любой приблуде, доставшейся любой ценой, но бесплатно. В этом хиленьком симбиозе теплицы, комнатушки и «лаборатории» он и куковал, трепетно ожидая, когда же сядет солнце и он, с такими же упырями, выползет наружу из своего укрытия, не боясь быть обличенным в своем уродстве. Темнота благородно скрывала все пороки, потому Реджи любил ее, так как могло любить лишь подобное ему существо. Он был не красавец, чего греха таить – «не Брэд Питт», как говорится. Может, дело было в его беспорядочном потреблении всего что…потреблялось, может, в парадоксально-завышенной для людей его уровня жизни, самооценке, а может в чем-то ином, в разъеденных кислотой мозгах, например. Но всякий раз, стоило ему взглянуть в нечто, что отражало поверхность (да-да, вы правильно поняли: он не держал при себе зеркал), Реджи не видел того, от чего любой порядочный человек скривился бы, словно увидел гнилое, покрытое пушистой плесенью, яблоко. У него были большие, выпученные и (никого это не удивит) пустые говяжьи глаза. Блеклые и тусклые, они загорались редко и то, при упоминании словечек, за которые в наше время легко можно схлопотать срок. Реджи мало ел, был страшно тощий и перебивался безвкусными полуфабрикатами время от времени, когда становилось совсем невмоготу. В его состоянии еда переставала иметь вкус и служила лишь топливом. Бледный, с трясущимися руками, и редкими волосами он чем-то походил на Голлума, разве что, ростом был повыше. Озмунд заговорил, не растягивая время киселем. Подобные посещения были краткими, максимально краткими. Максимально выгодными. Реджи едва не вилял хвостом, и, если бы только мог, то вылизал бы Озмунду ботинки в придачу. Будучи порядочным руководителем, господин Мортер держал при себе человека и на такой случай. — Как поживаешь, Реджи? Приторговываешь еще? — Мистер Озмунд! У меня… — Реджи засуетился, доставая пластиковые зип-пакеты. Его голос звучал пристыженно тихо: одной рукой Реджи прикрывал рот. Нетрудно догадаться, почему. — У меня хороший урожай…— он рискнул поднять на главу города заискивающие глаза, продолжая бормотать. — Вашей сестре снова больно? — Не в этот раз, — Озмунд быстро качнул смоляной головой, поджимая губы. Реджи покорно заткнулся, замирая. — Вопрос, скорее, личного характера. Боль беспокоит меня. Торговец счастьем ожил, как по щелчку: — О, тогда я могу… — Оставь свой гербарий, Реджи. — Глава города слегка нахмурил темные брови. — Моя боль иного рода. — Озмунд сделал паузу, выжидающе оглядывая его. Их деловые отношения ни разу не ставились под вопрос, и, что удивительно, Реджи становился крайне клиентоориентирован, когда дело касалось семьи Мортер. Озмунд понизил голос, придавая тому вкрадчивые беззлобные нотки. — Затянул пояс, а? Реджи нехотя кивнул, шмыгая красным носом и тут же утираясь рукавом. Не заметил бы только слепой: руки тряслись сильнее обычного, а провалы под глазами растянулись на небольшом, костлявом и лишенном жизни, лице. Озмунд сделал мягкий, плавный шаг вперед, не вынимая рук из карманов. Неоновая фуксия давала фиолетовый, едва ли не волшебный отблеск на его черных волосах. Реджи с трудом проглотил вязкий ком в горле. Нечто похожее на стыд вновь кольнуло его в грудь. Лишь в моменты визита господина Мортера, он ощущал себя…тем, кем он и был, по сути. Жалким, грязным, серым, как общипанный цыпленок. Озмунд слегка склонил голову набок, прищурил черные, глубокие глаза, показывая на лице выражение крайнего сочувствия и понимания. Тревор научил его – беспроигрышный трюк. Велись все. А бесхозные дворняжки, вроде Реджи, и подавно. — Сильно хочется, да? Давно ты курил? Реджи затих, невольно тронутый искусственной теплотой голоса главы города, ибо не знал никакой другой. Помолчал какое-то время, позволяя тишине повиснуть. Позволяя себе побыть в этом новом и странном чувстве хотя бы на миг подольше. Задерживая Озмунда в своем мире хоть на миг, прежде чем он вновь исчезнет, становясь недосягаемым идолом, мечтой, видением, болью и желанием. — Меня не на то тянет, — Реджи закусил щеки, виновато корча лицо. Пришлось признаться. Лицо Озмунда не изменилось. Почтительно вежлив. Тактичен. Даже в гадюшнике. — О. Только и изрек глава города, брови слегка взметнулись вверх. Он был бы идиотом, если бы не заметил «слона в комнате», стоило ему войти. И, по правде говоря, Озмунд надеялся застать Реджи в столь глубокой уязвимости. — Жаль это слышать. Неужели никто из твоих друзей…не желает помочь? Реджи чувствовал себя ребенком, вызванным «на ковер». Маленьким и слабым. Ему нравился Озмунд. Правда, нравился. Холеный глава города не имел (по крайней мере, явно заметной) неприязни, к типу, вроде него. Реджи редко волновал его внешний вид и поведение, потому-то он и не имел большой популярности, невзирая на его «талант» в определенных ботанических областях. Но стоило мистеру Мортеру объявиться на пороге, что-то в нем менялось. Озмунд никогда не оставался дольше десяти-пятнадцати минут. Всегда брал одно и то же, для одного и того же человека. Грязные и кривые, похожие на клубни молодой картошки, пальцы Реджи, с особым трепетом упаковывали такие нужные прекрасной мисс Джулии самокрутки. Никто из его друзей не желал помочь, потому что на этом поприще, дружба, как и сам Реджи, не имели большой ценности. — Походу так, сэр, — проскрипел он нехотя, пряча глаза в пол. Озмунд позволил уголкам губ плавно растянуться еще сильнее. Черные глаза победно и холодно блеснули в розовом полумраке. — Как сильна твоя нужда? — На сотню. — Нет, приятель. Это уже наглость. Поступим вот как, — карманы зашуршали и рот Реджи, подобно собаке Павлова, наполнился слюной, — пятьдесят сейчас и пятьдесят потом, как принесешь кое-что. Реджи напрягся, но не отвел голодных глаз. Изношенное сердце пару раз стукнулось о грудную клетку. Что это? Любопытство? Неужели…теперь никто из друзей господина Мортера не желает помочь? Неужели, остался только Реджи? Славный и преданный Реджи… — Слушаю. Озмунд облизнул губы, скрывая довольную улыбку. — Милый домик недалекой одинокой леди тебе знаком? С цветочками на крылечке? Реджи кивнул. Мисс Лестер, вообще-то, он считал славной. Деньги имели удивительное свойство менять взгляды Реджи насовсем. Озмунд продолжил, ласково и неспешно. — У старушки есть вещица, что принадлежит не ей. Кассеты в деревянной шкатулочке. Заберешь их и…что ж, утолишь жажду сполна. Кассеты? Всего-то? Реджи смутился, но не отказался. У богатых свои причуды, да? Он послал бы кого угодно на все четыре стороны и дальше, только не мистера Мортера. Исправно платившего и прикрывавшего его лавочку мистера Мортера. Кто знает, если бы не Реджи, может, очаровательная мисс Джулия корчила бы свое беленькое личико от боли? Ему нравилось чувствовать себя «косвенно» связанным с семьей основателей, даже если реальность была иной, совершенно иной. Реджи давно забыл о реальном положении дел в момент, когда добровольно пустил себе по вене яд. Он согласился почти не раздумывая. Господин Мортер хорошо заплатил, закрывая Реджи его ведущую потребность. — Сделай все без лишнего шума. Не попадись. *** Дела вынудили Озмунда уехать в Портленд, а оттуда – южнее. Джулия научилась справляться сама и почти не боялась, миссис Мур успокаивала ее, когда приступы случались. Сестра сама сказала ему ехать: может, в этот раз инвесторы будут благосклонны? Может, удача улыбнется их упорству на этот раз? Она должна. Они заставят ее. Молодой глава города совсем не переживал о Реджи. Он потирал руки, трепетно ожидая возвращения их семейной реликвии обратно в лоно. Озмунд готов был поклясться: Альма Лестер понятия не имела, что хранила в своем треклятом доме. Его статус позволял многие вольности, но врываться в чужой дом, шарить в поисках чего-то столь ценного…Нет-нет, человеку его статуса это не под стать. А вот кому-то жалкому, кому-то беспринципному, готовому ради несчастной сотни заграбастать себе еще один гипотетически-условный срок…Будет очень удобно обнародовать делишки Реджи и избавиться от него, когда тот перестанет быть нужен. Марихуана в двадцать первом веке стала доступнее «Кока-Колы», и, если будет надо, Озмунд сам начнет выращивать ее для Джулии. Только бы вернуть кассеты, только бы вернуть их… Озмунд нервно кусал губы, кидая беспокойные взгляды в окно, на живой и бурлящий в ночи мегаполис. Блестящий и мерцающий, как новогодняя игрушка, подвижный, словно огонь. Это — новая жизнь, новый «пятый» элемент. Вечное, непрекращающееся движение.  Лаленбург мог стать таким, мог быть таким. Наследие его семьи, их семьи могло бы быть другим. Эти мысли преследовали его назойливым и ядовитым роем ос и свили гнездо где-то в голове. Они возвращались, на самом деле: они никуда не уходили — Озмунд научился заглушать их на время. Боль прошлого и рок давней, чужой ошибки заставили его отвернуться и покачать головой. Временами все это становилось невыносимым, слишком невыносимым. Он не был великим, не был избранным, а лишь человеком. Но кто, если не он? Больше никого не было. Джулия — больна и Озмунд любил ее, правда любил. Поэтому ему пришлось взвалить все на себя. Он видел жестокость мира своими глазами и видел, что бывает с теми, кто показывает свою слабость там, где не надо. И Озмунд поклялся не сдаваться. Никогда.  Никому нельзя было доверять. У него не было времени на боль и слезы. Пустые мечты никуда не приведут. Только действия. Только рвение и движение. Озмунд не любил уезжать и не любил возвращаться. Ему казалось, весь мир – насмешка, насмешка над упущенным потенциалом некогда великого наследия их семьи. Могущественного, не как сеть отелей «Хилтон», или банки Ротшильдов, могущественного иначе, по-другому. И это возвращало его к жизни каждый раз. Неважно, сколько отказов он получит. Пока он жив – Озмунд будет пытаться возродить то, что по обидной глупости угробили его предки, и речь шла вовсе не о городе, речь шла не о застопорившейся лесной промышленности. Речь шла о Силе. Силе такой мощи, что могла полностью изменить тебя, твое естество. В правильных (его, Озмунда) руках, эта Сила принесла бы господство, невиданное смертному существу. Уже приносила. Запредельная власть, что разрушала человека изнутри. Неподходящего человека. Съешь или будь съеденным. Озмунд знал, нет, видел, что бывает с теми, кто откусывает больше, чем сможет прожевать. Это было то самое могущество, что делало тебя «выше» остальных людей. То, о чем древние алхимики и ведуны только предполагали, то, о чем писалось и пишется в бесконечном количестве книг, истинных и ложных — Озмунд прочел множество, чтобы судить. Все это было в его крови, дикое и горькое, необузданное. Святое. Озмунд знал, что единственный вариант вернуть то, что его по праву, это восстановить, провести ритуал заново. Без ошибок. Без засечек. Он и Джулия питали бесконечную благоговейную любовь и глубочайшее уважение к Безликому, взывая к нему ночами, проливая свою кровь, как делали их мать и отец, и многие до них…Они молились, взывали до исступления, надеясь на милость того, кто оставил их так резко и жестоко. Но Хозяин Леса был из тех, кто не давал вторых шансов. Джулия старалась, как могла. Озмунд чувствовал это. Безликий забрал у его сестры чувство безопасности навсегда, но взамен, оставил тонкую, полупрозрачную хрустальную ниточку связи. Единственная надежда, что осталась – ошметки «дара» в их крови, совсем жалкие, ничтожные. Она могла слышать Его. Иногда. Урывками, она слышала Хозяина Леса в своих снах и отдалённых мыслях, не принадлежащим ей до конца. Джулия Мортер говорила словами, словами-знаками, она диктовала своему брату шифр, которые они оба были не в силах разгадать. По крайней мере, так они думали долгое время. Но всему свой час. Никто не расстроится, если Реджи «пропадет» из города, никто не кинется его искать и никому не будет интересна его дальнейшая судьба. Озмунд по праву считал свой план безукоризненным, пока… — Эй, Озми, разбудил? Глава города медленно растер заспанные глаза. Часы показывали половину первого ночи. В Лаленбурге было половину шестого вечера, тут же подумал он. Звонок от Тревора мог быть как хорошим, так и плохим знаком. Озмунд прочистил горло, качая головой. — Нет…нет. — Ты надолго там? — Пока не знаю, — признался он на выдохе. — Удалось выбить еще пару встреч и ужинов то здесь, то там. Что случилось? Джулия? Город? — Нет, только хотел оповестить. Я приеду на днях. Умерла дамочка почетных лет. Как же ее там, — Тревор цокнул языком. До Озмунда донеслись какие-то звуки, шуршание и шелест. Плавные перекаты кубиков льда о стекло. Нотариус сделал глоток. — Амалия…Аманда…Алисия Лестер, кажется. — Альма. Собственный голос показался чужим, тихим рыком. Озмунд втянул воздух через зубы, сжимая трубку сильнее и не осознавая этого. Внутри все похолодело и скрутило кишки в тугой, тянущий узел. «Гребанная Альма Лестер». — В точку. Там все путем, Кортни уже сказала, что отправила письмо ее какой-то единственной родственнице. Та приедет тоже на днях, откуда-то издалека. — Ты будешь…— Озмунд сглотнул. — Будешь смотреть завещание? — Да, гляну. Ладно, спи. Извини, что разбудил. *** Впервые за долгое время, походка Озмунда была нервной, пружинистой. Ониксовые глаза лихорадочно метались по подвалу. — Принес?! Колючий, с нарастающий надрывом, голос разорвал тишину, побуждая Реджи показаться, подобно побитой собаке, поджавшей хвост. Озмунд замер на месте, перебирая в голове сотни вариантов, надеясь, что его подельник не имеет ничего общего с внезапной смертью мисс Лестер. Ведь в таком случае, их «сотрудничество» быстро потеряет свою актуальность. Как и жизнь Реджи, в целом. Реджи сокрушенно качнул головой, не решаясь даже пикнуть. Он потратил те пятьдесят на тонкую белую дорожку и дурацкую черную маску из магазина карнавальных костюмов. Балаклава, с белым улыбающимся смайлом. Дорожка – для храбрости, для куража, для блеска глаз, как угодно. Балаклава – для прикрытия. Реджи уже облизывался в предвкушении, представляя, как «хорошо» ему будет ближайшие пару недель, а подступающая ломка сделала его дерганным и злым в ту ночь. Новость о смерти Альмы Лестер и последующих событиях прошла мимо него: Реджи был существом ночным, мало интересовавшимся жизнью. Кто же знал, что вместо слабой старушки его встретят женщина и ребенок. Кто же знал, что женщина и ребенок могут быть злее и сильнее тебя. Что-то в его скрюченной, горбатой фигуре было не так. Озмунд никогда не разглядывал Реджи, потому что разглядывать там было нечего, скорее, — хотелось быстрее отвернуться и его нынешнее состояние не делало его ни капельки привлекательнее. Однако, глава города резко шагнул вперед, дергая того за плечи, как тряпичную куклу. Реджи скривился и сдавленно охнул, хватаясь за живот. — Что у тебя там?! Раздраженный и разочарованный, словно получивший пощечину от жизни дважды, господин Мортер быстро терял лицо. От былой тактичности не осталось и следа. Лишь теряя терпение, он являл себя настоящего. Озмунд застыл, раскрывая губы в немом вопросе, стоило ему увидеть криво зашитую рану и сползший на таз грязный бинт. — Твоя старуха совсем не старуха, мистер Эм, — пробормотал Реджи, пристыженно опуская футболку вниз и шмыгая носом, как обиженный ребенок. — И она была не одна. С пацаном. — Что...? — Сипло протянул глава города. Все рушилось, как карточный домик и каждое слово Реджи ощущалось новым гвоздём в крышку закрытого наглухо гроба. — Лысый гаденыш, малой старика из бара. — И это он тебя? — Они вдвоем. Господин Мортер быстро облизнул пересохшие губы. Потер лоб, задумчиво глядя на грязный пол. Спустя пару минут раздумий, его голос прозвучал тихо, отстраненно, словно он был уже где-то далеко: — Не высовывайся. Какое-то время. — Н-но моя рана… — Залижешь. Озмунд быстро вышел, задерживая взгляд на доме Альмы Лестер. Задернуты ситцевые занавески, в окнах горел желтый свет. Он не оставил Реджи денег, делая себе «напоминание» послать ему болеутоляющих и какой-нибудь антисептик. Хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам. Они с Джулией совсем сломали голову, Озмунд не рисковал заявляться просто так. Не было повода. Глава города увидел достаточно, послав кандидатуру Реджи. Ему еще «повезло», что тот прикусил язык и остался в тени. Озмунд умел рисковать, научился. Он думал, что просчитал все: слабая, напуганная женщина отдаст любую мелочь, лишь бы только остаться невредимой. Пусть сама Альма, пусть ее родственница, ставшая раздражающей головной болью…Реджи — преданная собака, не задающая вопросов. Он почти чувствовал лакированное дерево шкатулки меж своих пальцев, почти слышал скрип открывающейся крышки… И, Озмунд признавался себе с тяжелым вздохом, в такие моменты он мало чем отличался от людей, вроде Реджи. Главное же быть с самим собой честным, да? Все пошло из рук вон плохо, покатилось безумным кубарем вниз. Как всегда. Этот город был проклят. Истинный Хозяин этого места играл с ним: то приближая Озмунда к его цели, то отодвигая шагов на десять. На пятьдесят. Любой другой человек бы сдался: так жить просто невозможно. Любой, но не Озмунд. Прошло несколько дней, когда Кортни, секретарша, позвонила ему где-то в половине седьмого. Он поговорил с ней пару минут и Джулия, слышавшая каждое слово, улыбнулась. Хозин Леса услышал их мольбы. С запозданием, но все же. *** — Испортил! Ты все испортил, сраный козел! Джулия яростно метнула в его сторону медный подсвечник, Озмунд едва успел увернуться. Подсвечник гулко ударился о стену и валялся в ногах. Озмунд поднял его. Он молчал, Джулия рыскала по кабинету в поисках того, что бы такого еще схватить. Желательно, тяжелого. Желательно, быстрее. Ее всю трясло, черные волосы растрепались, ноздри слегка расширились, черные глаза горели злостью. Брат-близнец слышал ее тяжелые вздохи, как воздух входил и выходил сквозь стиснутые зубы. Ему не в чем было ее обвинить. Может не стоило уворачиваться? Ее повышенный голос сотрясал старые стены. Они слышали многие и крики часто находились в репертуаре семейства Мортер. Очень удачно, что миссис Мур не было в доме – Джулии не приходилось сдерживать себя. Да и навряд ли бы у нее вышло. — Неужели было так трудно, так трудно, заткнуться на пару часов?! Она – наша единственная зацепка! Ты все портишь, ты вечно все портишь, ты и твое эго! Иди! Иди и извиняйся! Делай, что хочешь, но она должна быть здесь! Джулия приметила и тут же схватила со стола вазу из зеленого стекла. Озмунд отошел, поворачиваясь к окну спиной. Джулия резко развернулась, занося руку в приступе праведной ярости и внезапно обомлела. Застыла. Близнец покачал головой, примирительно поднимая ладони: — Хватит швыряться. Мама любила эту вазу, это – антиквариат, Тиффани, и… Ее темные глаза и губы, подкрашенные алой помадой, распахнулись: — Озмунд! Смотри! — зашептала она. Что-то такое в ее голосе заставило его обернуться. Может это была тягучая боль, та, которую он никогда не спутал бы ни с чем другим. Может это был внезапный, наэлектризованный испуг, а может тихое, религиозное благоговение? Озмунд подчинился и тут же замер, завороженный… На пустой лужайке, сквозь мутные, слегка пожелтевшие стекла на них «глядела» белизна пустого лица. Все, как им рассказывал отец, а ему – его отец и так далее. Все было правдой, все происходило воочию и спустя столько лет ни один из близнецов не мог в это поверить. Безликий стоял на расстоянии вытянутой руки. Его образ врезался в память Мортеров навечно, на всю оставшуюся жизнь. Оба почувствовали странную резь в висках и желание присесть, но вместо этого… Близнецы одновременно упали на колени. Вазочка выскользнула из рук, стукаясь о паркет, и укатилась куда-то под стол, в темноту. Щепка половицы вонзилась в кожу Джулии сквозь тонкую мембрану чулок, оставляя противную занозу. Но если, ох если бы, ей было до этого дело. Их тела заледенении, стиснутые в терновых путах страха, отчаянья и странного желания, похожего на облегчение. Отдаленно напоминающего счастье. Если бы не паралич – Озмунд и Джулия Мортер выбросились бы из окна, прямо ему навстречу. Они смогли и не могли оторвать глаз, потому что не хотели сами. Они смотрели, жадно впитывая Его образ, лишенный всякого излишества. Ты не ожидаешь увидеть пустоту, когда думаешь о Великой Силе. Но именно этой пустоте, именно этому «ничто» были обращены их молитвы. Его воле они вверяли себя и свои души, предано и смиренно, не взирая на то, как глух и слеп Он был к ним долгие-долгие, несчастные годы. Он парализовал их, но близнецы сами бросили к его ногам – из тех, последних сил, что остались в их телах. Это было бессознательно и именно в этом открылась истина. — Прошу… — Джулия зашептала, едва шевеля дрожащими алыми губами. Мелкие дорожки горячих слез текли из раскрытых черных глаз. Текли и текли. Как только что пробудившийся весенний ручеек. Если бы она могла… она бы сделала все. Безликий великодушно оставил ей малую часть «дара». Намеренно или нет, Джулия Мортер благодарила Его неистово, всякий раз, стоило ей увидеть в приступе нечто размытое и далекое. Он говорил с ней на языке, забытым ее семьей, но не до конца. Когда Джулия слышала слова, она записывала их быстрее, дабы не забыть. Надписи получались размашистыми, дикими. Она бы улыбнулась, увидев стены в спальне Альмы Лестер. Кому-то повезло также, как ей. И даже больше. Достичь любви, истинной любви, можно только через боль. Всегда есть рука, что держит пряник. Всегда есть рука, что также держит кнут. Джулия усвоила этот урок лучше, чем кто-либо, и если бы могла, то выгрызла бы на себе эти слова. Она ждала и верила, что в Лаленбург придут лучшие дни. Она видела, что грядут перемены, во главе которых — Озмунд и (что пугало и настораживало ее больше всего), эта женщина с зелеными глазами. За месяц до ее приезда, Джулия начала видеть сны. Короткие, сны-обрывки, сны-лоскуты, которые она кропотливо собирала воедино. Она видела зеленые глаза, сначала человеческие, затем зрачок вытягивался, утончался. Где-то вдалеке, во мраке ее снов, шипела змея. Она видела губы, которые были готовы улыбнуться ей и распахивались звериной пастью, впиваясь прямо в нее. Она видела силуэт в белом платье и чем ближе силуэт приближался к ней – тем больше алого проступало на ткани. Облаченная в кровь, неизвестная женщина останавливалась, такими же окровавленными руками перебирая что-то меж пальцев. Подошла ближе. Джулия без труда распознала в безделушке старинный, пропавший много лет назад, медальон. Премилый. В форме сердечка. И с какой скоростью сердце Джулии Мортер рухнуло в пятки и, возможно, проломило бы пол, когда она увидела невинно поблескивающее украшение на шее Рут Бишоп. Когда подняла глаза и едва не поперхнулась. «Зеленые. Будь я трижды проклята, зеленые!» Когда распознала в ее вытянутой фигуре женщину в белом. Когда задержала взгляд на ее улыбке слишком долго, ожидая, когда же та покажет клыки. Брат не поверил ей, качая головой. Когда она только говорила, предостерегала его о грядущих переменах в лице женщины с зелеными глазами. Озмунд много работал, слова Джулии, часто – на грани бреда и реальности, потерялись, забылись. Он был обязан жить в реальном мире, не имея возможности спрятаться за ширму видений, снов и пророчеств. Это был его долг, как главы семьи и как мужчины. Но после того визита, когда дождь вовсю барабанил по крыше, а Джулия подставляла ведра там и тут, Озмунд налил себе выпить, приложив холодный стакан к виску. В тот вечер он досконально изучил все записанные сестрой послания. С того вечера, Озмунд ловил каждое ее слово, полагаясь на чутье близняшки как никогда раньше. — Прошу…простите нас. Он пропал в миг, так же быстро, как и появился. Для близнецов это была долгая, мучительно-приятная нега, но в самом деле – мгновение.  Озмунд и Джулия успели только моргнуть – лужайка возле дома вновь была пуста. Вновь уродливые пеньки и пожухлая, сухая трава. Джулия тряхнула головой, утирая струйку крови с подбородка и губ. Такое часто случалось, ее тело было слабее ее духа и зачастую не выдерживало той Силы, точнее — тех жалких капель, что остались в ней. Помада размазалась вокруг рта, делая ее похожей на хищную кошку, разорвавшую добычу зубами.  Она развернулась к Озмунду, перед тем как подняться. — Ты понял?! — Зашипела она. — Иди и доставай ее, как хочешь. Мы не можем отступить, когда…когда мы так близко. Когда все приобрело смысл. *** Все повторялось. Худи не нравилась цикличность их взаимодействий. Рут вновь нестабильна, вновь, он держит ее привязанной, как зверя. Различий между ней и диким койотом было мало, меньше, чем вы думаете. Ему все равно не нравилось. В этот раз ему уже не было любопытно и «весело». Дом был пустым и мертвым без нее рядом. Прокси стал забывать, от какой рутины он ушел так быстро, а все, что ему требовалось – это приличная еда и теплый кров. И ведь правду говорят, – мужчины неприхотливы. Он размяк, подобно хлебу в молоке. С каждым днем, Худи обретал (возвращал) черты Брайана, человека, мужчины, личности. Худи – холодный, бесчувственный, апатичный и озлобленный оставался в лесу, а лес уходил все дальше и дальше. Это был хороший знак, но Брайан боялся хорошего, как огня. Знал, что здесь все не то, чем кажется. И черное станет белым в миг. И белоснежная чистота обернется непроглядной тьмой. Прокси все реже смотрел в окно, его не тянуло возвращаться в хвойные махровые дебри. Брайан переставал видеть них укрытие от мира, который уже не примет его. Таких никто не примет, да? Не после того, что он сотворил. И, по правде говоря, Брайан Томас сам вынес себе приговор. Он все чаще поглядывал на плиту, ожидая, когда же на ней появится что-нибудь еще. Сытное. Теплое. Язык даже не поворачивался — до…домашнее? У таких, как он не могло быть дома и не будет, но вот он – ест приготовленную еду (без любви, но сойдет и такое), вот он пьет свежий кофе и вот — его вещи пахнут чем-то приятным. Его вещи мягкие. Без пятен земли, травы, запекшейся крови и пота. Что это: дар или проклятие? Наверняка сказать нельзя, ведь Брайану становилось страшно. Он ненавидел себя за эту мягкость, за возвращение к давно забытому чувству безопасности, чувству…спокойствия просто потому что. Он ненавидел себя за то, что чувствовал, за то, что все еще умел чувствовать. За то, что снова начал видеть сны, которые напоминали ему о том, кто он такой и что он сделал. Безликий никогда не отпустит его и прокси знал, что тот день, когда его судьба повторится, неизбежен. Красная зажигалка с тремя буквами прожигала ему карман оставаясь нетронутой. Сакральные буквы, складывающиеся в одно простое имя: Т И М Имя, которое он отказывался хоронить насовсем и просил, впервые просил Безликого и себя самого не делать подобного с Рут. Худи уже усвоил урок. Она что-то сделала с ним, эта чертова женщина. Наверняка вытворила очередную пакость за его спиной. Что-то…что-то поменяло его, ведь не мог же он сам? Не мог ведь? Брайан сомневался утром, днем и вечером, растирая уставшее лицо. Рут спала, она будет спать долго – прокси дал ей чуть больше «нужного», как раз для такого эффекта. Учитывая перенесенный стресс, долгая спячка — то, что нужно. Притупить боль, намеренно сделать мир чуть более блеклым и тусклым, чем он есть. Возвращать ее к новой жизни плавно. Тише едешь — дальше будешь. Также, как он возвращал себя сам. Зализывая ноющие и кровоточащие раны, поднимаясь и…возвращаясь туда, откуда начал. Самое обидное. Брайан надеялся, что ей не придется, хотя и готовил себя к такому исходу событий тоже. На всякий случай. Однажды ночью, когда за окном разбушевался очередной ливень, а в дом сквозь маленькие щели в стенах пробралась прохлада, Брайан поднялся наверх. Смотрел желтыми глазами на ее истощенное тело и впалые щеки. Темные волосы растрепались лохматым ореолом обрамляя ее лицо, застывшее между болью и сном. Одна из прядок упала ей на лоб.  Прокси хотел было протянуть руку. Вовремя одернул сам себя. Пока не стало еще хуже. «Ты такая же, как и он, но совсем другая». Совсем другая. *** Она сидела на кровати, напрягая каждый мускул в своем теле. Сердце колотилось с бешеной скоростью, в ушах стоял шум, похожий на шипение (нет, не радио) змея. Грязная одежда прилипла к телу — хотелось содрать ее, но сначала разум должен был обрести былую ясность. Силуэты перестать двоиться, и комната должна перестать ходить ходуном: каракули кружились вокруг, обнимали, зажимали в оковы. Не помогала даже слегка приоткрытая форточка. Рут сбивчиво дышала, все тело было горячим, кровь пульсировала в висках, отдавая болью по всему черепу. Нахмурившись и тихо втягивая воздух через зубы, она медленно растирала занывшие, покрытые синяками запястья. Горло болело от долгой жажды – даже если бы Рут попыталась заговорить, у нее бы не вышло. Изо рта вышел тихий, похожий на рычание дикого зверя, хрип и Брайан невольно замер в дверях. Он не чувствовал страха и уж тем более – омерзения. Прокси задержал на ней внимательный взгляд и тихо покачал головой: до боли знакомая картина. Не хватает только красной туники и разодранной туши у ее ног на кровати. Она ведь не знала, что он видел? Не знала? Еще минута — и возможно, она бы прыгнула на него. Не разобравшись и не понимая, в чем вообще дело. Но Рут узнала его, и доза лекарств обездвижила ее, нарочно или нет, она глядела вокруг словно видела это место впервые. Так и было, в каком-то смысле: больше ничего не держало ее и она сотворила слишком много, чтобы вернуться обратно, как ни в чем не бывало. Брайан видел это в ее глазах слишком ясно, читая все мысли, что галопом проносились в ее голове одна за другой, не успев толком начаться или закончиться. Что-то заставило его увести глаза, не смотреть слишком долго. — Мне надо… Ее слабый голос прозвучал тихо, почти шепотом. Рут остановилась на полуслове, кусая губы и сглатывая слюну, желая смочить горло. Безликий опять сломал ее и собрал заново. А может, в этот раз это был не Безликий? Может это она сломала себя сама? Не чтобы сделать больно, нет. Во благо. Сломала во благо. Потом…что было бы потом, если бы она не сделала этого? Ничего хорошего, разумеется, ничего хорошего. — Я знаю. Рут попыталась подняться с кровати, но Брайан оказался быстрее, уже подготовив себя заранее, к тому, что и тело, и дух ее будут ослаблены. Он не дал ей упасть, придерживая Рут чуть выше талии одной рукой. Прокси чувствовал слегка выпирающие ребра под своей огрубевшей ладонью и ему показалось, что, надавив сильнее, он раздавит ее. Как фарфоровую куклу. — Идти можешь? — Она кивнула, медленно волоча ноги. — Пошли. Я помогу. Идем. В конце концов, частично — это была и его вина. Не дай он ей так много таблеток, дай чуть поменьше — кто знает, может отделался бы парой синяков, не в первый раз. Она все равно еще захочет поколотить его, явно захочет, особенно теперь, когда не нужно носить маску. Хорошо, подумали оба, что таким, как они можно не разговаривать. Такие, как они понимают друг друга без слов, если очень надо. Сейчас так и было. Надо же когда-то начинать, пусть будет так. Рут была слишком слаба, чтобы сказать что-то более-менее связное, а Брайан просто не любил трепаться и был рад любой возможности, когда этого удавалось избегать. Носком ботинка он отодвинул в сторону ее скомканные, покрытые грязью, вещи. Рут медленно терла кислотно-яркой мочалкой меж пальцев, уделяя особое внимание ногтям. Грязь засохла и въелась в кожу. Приходилось тереть усерднее. Она собрала мокрые, вымытые волосы наверх, чувствуя, как с затылка стекают и медленно ползут вниз капли. Не было никакого смысла закрываться, Рут позволила горячей воде обволакивать ее ноющее тело. Она шумно и тяжело вздохнула, облокачиваясь на прохладную спинку ванной, вытягивая ноги (все в синяках, ссадинах и царапинах, какая прелесть) и обхватывая руками холодные бортики. В груди ныло, но это была тупая, вязкая боль. Она смешивалась с пустотой, абсолютной, черной и бездонной пустотой. Ей захотелось нырнуть в воду и не выныривать совсем. Жаль, что мир изменился в одну ночь, изменился окончательно и теперь, ее «хочу» стояли едва ли не в самом конце списка. «Так вот, каково тебе», — подумала Рут, набирая воды в ладошки и ополаскивая лицо, слегка растирая его по массажным линиям и надеясь убрать отёчность хотя бы чуть-чуть. Брайан не смотрел на нее. Он сидел на закрытой крышке унитаза, также расслабленно вытянув ноги и глядел наверх. Было тихо, только звук мягко бьющихся о водную гладь капель разбавлял тишину. Она не спрашивала ни о чем, и ему было нечего ей рассказать. Ничего важного и ничего такого, что не могло бы подождать. Брайан решился осторожно посмотреть на ее сгорбленное тело, на маленькие, белые и выступающие круглые позвонки, на черно-фиолетовые синяки, проявляющиеся то здесь, то там. Смотрел, как мелкие кристаллы-капельки сползают с потемневших мокрых прядок, ползут по лицу и рукам, по шее и ключице, ползут ниже… Прокси не успел отвести глаза, когда она медленно повернулась к нему в пол-оборота, складывая руки на бортике ванной и кладя подбородок поверх. Рут поймала его взгляд. — Меня не так воспитывали, — ровным, приглушенным голосом призналась Рут. — Нельзя пускать чужого мужчину в свою ванну. — А разве я чужой? Она пожала острыми плечами. — Ты боишься меня? — Брайан задержал желтые глаза на ее лице слишком долго. Несмотря на то, что все остальное было в такой же прекрасной видимости. — Нет. — Она опустила голову, растирая лоб. — Просто… — Он лишает нас желания. Мы больше не можем возбуждаться, как обычные люди. — Рут медленно подняла глаза. — Я ведь говорил тебе. Чем чаще ты используешь эту Силу, тем дальше ты от человека. Во всех смыслах. — За…зачем? — Чтобы не влюблялись, не творили глупостей. Чем меньше ты вовлечен во что-то, или кого-то, тем спокойнее, что ты не вытворишь какую-нибудь фигню во имя любви. — Значит, прокси не умеют любить? — Я этого не говорил. Просто это тяжело. Нам тяжело. И чем дольше ты будешь прокси, тем больше ты будешь осознавать, насколько это опасно и неподходяще. Насколько ты опасный и насколько ты неподходящий для любви. Мы больше не возбуждаемся, как обычные люди. Не хотим секса. Нам, — тебе в том числе, — все сложнее испытывать к кому-то настоящую эмпатию, жалость. Все труднее принимать чью-то боль. Прокси взял паузу, облизнуть губы и обдумать. — Вот взгляни на Кейт. — Он наклонился, опираясь руками на колени. И женщина заметила только сейчас: он ведь побрился. Уголки ее губ слегка поползли вверх. Рут позволила ему думать, что это все из-за его нелепой аналогии. — Думаешь, она сидит там в кустах и думает, как бы отхватить себе первого парня на деревне? У тебя не было времени, и все это можно списать на стресс, но, ты не замечала, что…все в тебе будто притупилось? Все эти дни? Рут притихла, сопоставляя сказанное с произошедшим. Надо было отдать должное: он был прав. И она в самом деле считала это результатом сильного стресса. Он усмехнулся беззлобно и достал из кармана джинс пачку сигарет. — Будешь? Рут кивнула и прокси поднялся на полусогнутых коленях, протягивая ей тонкую белую «мальборо». Огонек на мгновение освятил ее уставшее лицо и потухшие зеленые глаза. Она зажала сигарету в тонких губах. Впервые, Рут видела его так близко. Заметила маленькие морщинки у бровей и на лбу. Тоненькую «сеточку» у глаз. То, как странно выглядела его радужка. Желтая, медовая, с темными коричневыми линиями. Напоминая ей необработанный янтарь. Прокси не смог удержаться и заправил мокрую прядь ей за ухо. Рут сделала быструю затяжку, выдыхая дым ему прямо в лицо. Он сел обратно и закурил тоже. Оба молчали, Рут стряхивала пепел на белоснежный бортик, Брайан — в раковину. Тишина была приятной, впервые за долгое время. Не было никаких Безликих, никаких съехавших с катушек культистов, никакого хмурого городка. Никаких секретов и никакого шифра. Только они вдвоем. Обернутые в слегка противный сигаретный дым и больше ничего. Спустились вместе. Рут переоделась в большую домашнюю футболку и леггинсы. У нее не было никакого желания и сил сушить волосы, она оставила их прямо так. Слегка влажными и собранными наверху заколкой-«крабиком». Женщина остановилась посреди кухни. Ее взгляд в мгновение выцепил пышный букет, выделяющийся посреди всего интерьера дома. Синие розы буквально перетягивали на себя все внимание, стоило только войти в комнату.  Брайан наверняка отваживал всех любопытных одним ответом, говоря, что она заболела. А что делают порядочные люди, когда кто-то заболевает? Правильно, посылают знаки внимания. Например, цветы. Несмотря на то, что Рут не питала никакой симпатии к семье Мортер, этот жест почти тронул ее. Розы – очень капризные цветы, они не стоят долго. Может дней пять, неделю. Рут покачала головой: Брайан даже не снял обертку и не подрезал стебли. И все же, цветы каким-то образом умудрились сохранить товарный вид. Она потянулась, вытягивая кое-что изящно спрятанное меж широких бутонов. На тонкой карточке цвета слоновой кости витиеватым почерком было написано (чернилами цвета индиго, как мило): «Мне жаль, что погода в наших краях не может даровать Вам то же тепло, что Вы принесли в наш дом. Желаю скорейшего выздоровления. Искренне Ваша, Джульетт Ленора Мортер». Рут подняла взгляд на букет вновь. Что-то промелькнуло в тоскливой зелени ее глаз, губы сами сложились в некое подобие полуулыбки. — Джульетт… — Чего? — Брайан поднял голову, прищурил глаза. Рут повернулась, все еще держа карточку меж пальцев. — Ее зовут Джульетт. Не Джулия. — Да ради бога, — голос прокси звучал приглушенно: он нагнулся к нижнему ящику, шуршал в поисках чипсов. Рут отвернулась, все еще бегая взглядом по аккуратно выведенным буквам. Джульетт… Ей понравилось. Если бы она могла, то дала бы это имя своей дочери. Милой малышке, с каштановыми волосами и карими, шоколадными глазами, в точности как у… Воспоминание отдало острой болью в груди. На миг стало трудно дышать, словно на нее положили что-то тяжелое и придавили так сильно… Рут сжала карточку и выбросила в ведро механическим движением. Дверца тихо закрылась, хороня бумажку вместе с ее несбыточными мечтами. Где-то на дне, вперемешку с другим мусором. Да, там этому всему и место. Так ведь будет лучше, верно? Всем будет лучше. Она ушла в прихожую, накинула куртку Брайана, подтянула выше носки, закрепила заколку на волосах. Вернулась обратно, завязала мусорный пакет, розы — в охапку. — Ты куда? — Вынесу мусор, — пробурчала она, двигая пяткой в кроссовке, чтобы тот лучше сел. — Этот цвет меня раздражает. Брайан сделал вид, что купился на очередной ее милый предлог сбежать хотя бы ненадолго. Стены давили, он знал. Знал, что она не сбежит – бежать некуда. Отпустил, если так можно сказать, с чистым сердцем. Рут медленно шла по асфальтированной дорожке к большим мусорным бакам, взгляд блуждал по окрестностям, мысли плавали в голове, обретая четкость медленно, неохотно. Она редко пила алкоголь и никогда – в больших дозах. Наверное, так ощущается то, что люди зовут похмельем? Раздражает весь мир, что уж говорить о дурацких синих розах дурацкой Джулии, нет, Джульетт (она с издевкой прошипела в голове это имя) Мортер. Ноги едва держат, тело слабое, деревянное, хилое. Лицо – опухшее и одутловатое, бледно-сине-зеленое…В общем, тот еще видок. Ей давно стало наплевать, как она выглядит. Точнее, не так. Как сильно бы Рут не старалась держать себя в подобающем состоянии – все шло боком, как обычно. Она оставила попытки противостоять Безликому даже тут. Прокси ценили не за внешность. «Может поэтому они все носят маски?», — эта мысль, впервые за долгое время заставила ее усмехнуться. Не без облегчения Рут избавилась от цветов, готовясь держать путь обратно. Она задержалась, прикрывая глаза, делая пару отрезвляющих вдохов: прохладный, с тонкой ноткой после-дождевого аромата воздух действовал благоприятно. Бишоп растерла ладонями лицо, надеясь хоть так разогнать застоявшуюся жидкость, и открыв их… зеленые глаза (новые зеленые глаза, глаза прокси) уловили знакомый подросший силуэт. Джереми. Рут затаила дыхание, уходя за большой контейнер так, чтобы он не заметил ее. Женщина проследила взглядом в сторону, куда направлялся мальчишка. Заброшенная часть Лаленбурга. Брови сошлись на переносице: да что ж их всех так тянет туда? Она пошла за Барбарой без толики сомнений, еще не будучи полностью прокси, теперь…Теперь Рут не будет делать исключений. Бишоп закуталась плотнее в жесткую куртку Брайана (она была теплее, чем большинство ее вещей, а вечера выдались прохладные), петляя по улочкам тенью за Джереми. Сила прокси сделала ее совсем, совсем бесшумной – Рут сама не слышала своих шагов. Она ступала мягко, пантерой по ковру, невзирая на камушки и лужи под ногами. Словно что-то внутри, может сигнал, может чутье, говорило ей, когда Джереми обернется – проверить окрестности, и она ловко ускользала за стены домов или скрывалась среди пушистых игл и стволов. Глаза ловили каждое изменение на его лице, она слышала, слышала, как стучит в ушах его сердце. Не от быстрой ходьбы – волнуется. Почему? Видела. Видела, как быстро хлопают черные глаза-бусинки, бегают вокруг. Как он весь сжался и съежился. Не от холода. Рут прикусила губу, проглатывая тихое ругательство. «Черт, Джереми, куда тебя понесло?» Знает ли об этом Гарольд? Ответ пришел сразу: навряд ли. Отчего-то ей вновь стало тяжко, видеть его в этой прохудившейся курточке, джинсах, совсем без шапки. Она ведь отдала ему свой шарф, почему он ходит с голой шеей? На миг, ей захотелось раскрыть свое укрытие и дернуть Джереми за покрасневшее от холода ухо, но Рут только цокнула языком и покачала головой. Неужели все мальчишки такие? Он зашел в один из заброшенных домов, притворив за собой дверь. Рут нахмурилась сильнее, крадясь, обогнула развалюху, заглядывая в наполовину выбитое окно. Бишоп едва не охнула от удивления и злости, почуяв запах так, будто она сама была там же. Среди амбре кислого гниющего мусора, терпкого табака и смеси дешевых антиперспирантов, она без тени сомнения распознала… «Твою мать, травка!» То, что она так часто заставала в школьных мальчишеских раздевалках, в туалетах и позади стадиона вместе с другими учителями. Нет, ошибки быть не могло. Ее чутье обострилось в разы и явно не обманывало свою хозяйку. Сначала Барбара, теперь – Джереми. Этот город имел дьявольскую тенденцию к разрушению детских судеб. Наверное, потому что Безликому все равно нет до них дела. Рут хотела высунуться, посмотреть получше, но чья-то огромная рука ловко прижала ей рот, а вторая – притянула к себе. Бишоп сморщилась и брыкнулась. Руки ослабили свою хватку. Поглощенная обстановкой, она совсем забыла о себе. Она развернулась, недовольная тем, что ей помешали. — Тебя давно не было. Я думал, вдруг чего. — Брайан скрестил руки, говоря шепотом. Рут вздохнула. — У меня были все причины проверить тебя. Сама знаешь. — Там пахнет травкой! — зашептала она. — И что? — Там Джереми! — И что? — Ему пятнадцать! — И что? Рут закатила глаза. — Хватит. Я должна проверить. — Не хочу обидеть, но, когда после таких твоих намерений происходило что-то хорошее? — Т-ш-ш, тихо! — Она отмахнулась и поднесла палец к губам. Рут вернулась на свое место, наблюдая. Компания из пяти человек, помимо вошедшего Джереми. Немытые, неряшливые, сгорбленные фигуры ныкались по углам, показывая обезображенные лица и едкие ухмылки с желтыми зубами. Их разговоры напоминали собачий лай, а от используемого лексикона, уши Рут едва не свернулись в трубочки. Одетые в бесформенные тряпки, они сверкали в полумраке дикими и ненасытными глазами. Она хотела было отвернуться, уж слишком неприятной на вид была картина, но что-то внутри, словно за нить, потянуло ее и Рут продолжила смотреть. Один, особенно уродливый, похожий на ожившего зомби, привлек ее внимание. Женщине казалось, что уродливее Джека и Кейт она не увидит уже никого, что ж…Даже в ее жизненной ситуации находилось место сюрпризам. Доходяга полулежал на старом диване с ободранной обивкой, пока его товарищи баловались отрывистым граффити и пинали по каменному полу пустые бутылки из-под пива. Он откашлялся, мерзко и мокро, харкая куда-то себе под ноги, в темноту. — Ну-у-у, э, короче, это выйдет где-то двадцатка за пару штук. Мы тебя не знаем, звиняй. Либо по нашим расценкам, либо выход сам найдешь. Джереми стоял напротив него, тусклый свет желтых фонарей скользил внутрь через полуоткрытую дверь. Он коротко кивнул, по привычке держа руки в карманах и держась прямо. Не боялся (или хотел это показать). В таких домах было особенно холодно и, может таким как Реджи, это было все равно, но от нее не укрылось, как посинели губы мальчишки. Рут не услышала, что ответил Джереми. Да и не нужно. Вместо этого, она развернулась, округляя глаза и раскрывая губы. Нет, не из-за Джереми. Теперь она поняла. Кажется, тут было кое-что поважнее, чем просто травка… — Это он! Он! — Рьяно зашептала она, дергая Брайана за рукав желтой худи. Прокси нахмурился, слегка вытягивая шею вперед. — Кто? Что? — Уродец с плешивой башкой! Это он вломился в дом! — Ты уверена? — Да, — она несколько раз энергично качнула головой, повторяя раз за разом. — Клянусь тебе, да. Это он… там Джереми..! — Погоди-ка. — Брайан едва успел поймать ее за шкирку. — Их там пять, по меньшей мере. Нас двое. Ты с пустыми руками, в тапках, я — только с ножом. Вдруг они при пушках. Маловероятно, но все же. Не поднимай шум. Пусть купит эти дерьмовые самокрутки, он ему не втюхает хорошую шмаль, не с первого раза. Максимум, что будет – мальчишка хорошо поспит и очень плотно пожрет. Пошли. Дома скажу, что сделаем. Она посмотрела вниз, на свою хлипенькую обувь и поджала губы. «Хорошие же кроссовки». Но поддалась. — Я все еще против того, что ты это поощряешь! *** Когда часы пробили за полночь, а компания «упырей» наслаждалась своей безнаказанностью, чувствуя себя смелее и свободнее, привыкшие к тому, что тьма – их друг и соратник, а ночь – официальное, благоприятное время, их внимание быстро привлек какой-то…необычный для подобного рода посиделок звук. Исходящий откуда-то, кроме их территории. Как будто кто-то бил стекло и баловался «чесночками». Остальные вышли, оставив Реджи караулить внутри. Тот был только рад остаться – его рана плохо заживала и давала о себе знать при любом удобном и не очень случае. Рут ловко прошмыгнула внутрь. Битое стекло хрустело под ногами. Она шла медленно. Нарочно медленно. — Ты продаешь? Водянистые глаза Реджи сально и презрительно оглядели ее. Он шмыгнул, утирая нос и зажал кончик косяка меж зубов.  — Послушай, те явно не сюда. Иди, пока добрый. Женщина не двинулась. — Я повторю, — Рут достала из кармана достаточно, чтобы его глаза загорелись, как по щелчку. — Ты продаешь? — Можем…обговорить вопрос. — Этого мало? — Она готова была поклясться – этот урод в жизни столько не держал. Рут почти чувствовала его слюну на своих руках. Если Озмунд нанял это существо, чтобы забрать записи, то навряд ли заплатил. Кассеты-то ему никто не принес. — Дай мне хорошую дурь, идет? Я не обижу. — Еще сотня. «Вот ублюдок!», — подумала Рут, едва сдерживаясь. Ей ничего не мешало накинуться на него прямо здесь, но… Это будет слишком просто. — Еще сотня, — она усмехнулась, протягивая ему деньги. — После того, как принесешь. — Идет! Жизнь ничему не научила Реджи. Он резко, трясущимися руками выхватил у нее сложенную вдове наличку, в этот раз полностью игнорируя колющее чувство в боку. Бенджамин Франклин ласково, почти по-отцовски улыбался ему. Рут зевнула, глядя Реджи куда-то за спину. — Пошли уже. Меня от него тошнит. Реджи развернулся, но было слишком поздно. А когда он, спустя несколько долгих часов открыл глаза, то сквозь размытые образы и холод под затылком догадался. Он — в ванной. В чужой ванной. И женщина, та самая, что заявилась ночью, сидела на бортике, закинув ногу на ногу. Как будто ждала. — Как спалось? — Твою мать! — Реджи дернулся и заорал, но, судя по тому, как у него ничего не вышло, тут же пришлась догадка номер три. Он был связан. Хорошо и крепко связан. — Кто ты, блять, такая?! Развяжи меня! Она осталась спокойной и теперь уже ее глаза глядели на него с неприкрытым презрением. — Да брось, мы уже встречались. К чему все эти формальности, правда, Реджи? — Я…Я все скажу господину Мортеру! — Не скажешь. — Реджи быстро и испуганно повернул голову в сторону. У стены стоял мужчина в желтой худи, скрестив руки на груди. И в отличие от женщины, он глядел так, будто Реджи был сделан из дерьма. — Сначала тебе нужно отсюда выйти, а вот произойдет это или нет — будем решать мы. Прокси позволили тишине повиснуть на какое-то время. Маленькая комнатка и веревки давили на его мозг похлеще любой наркоты. Глаз Реджи задергался, а все внутри – похолодело и стало тяжелым. Если бы он поел, его бы точно стошнило. Женщина заговорила вновь. Тихо и мягко. Но слова, что были сказаны, заставили его тихо заскулить. — В твоих же интересах, все сказать мне, Реджи. Я не обижу. Пока что. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе было больно? На тебе почти нет живого места. Хочешь, чтобы его не осталось совсем? Реджи мотнул головой, закусив нижнюю губу и Рут, довольная, улыбнулась. Женщина оперлась руками на холодный бортик ванной, выпрямляя спину. Рут обменялась с Брайаном быстрым взглядом. Хорошо, что они сделали как он сказал. Она продолжила задавать вопросы. — Это Озмунд просил тебя выкрасть кассеты? — Д-да… — Он часто просит тебя о подобного рода вещах? Отвечай. Я узнаю, если ты будешь врать. — Нет, н-нет, он раньше ни-никогда не просил…Я только делаю…делаю дурь для…д-для… — Для кого? Для него? — Н-не-нет…д-для Д-Д-Джу…Джул… — Джулия? Джулия Мортер курит травку? Говори! — Д-да, у нее…приступы. Это помогает ей снять тревожность. — Почему? — О-она боится выходить из дома. —Ты что-нибудь знаешь об этом? — Что-то случилось, когда она была маленькая. Какой-то инцидент. Озмунд не говорит об этом. Никто не говорит. — Озмунд сказал, зачем ему нужна шкатулка? Реджи резво покачал головой. «Ну разумеется. Десять раз он тебе скажет». Она поднялась с бортика, опускаясь перед ним на одно колено. В ярком свете он выглядел еще уродливее и смотреть на его лицо было буквально тяжело, Рут плотно поджала губы, сжимая его щеки рукой и больно потянула наверх, заставляя смотреть. Реджи завыл и сжался сильнее. «На меня смотри». Это был приказ, который женщина не успела озвучить – лишь подумать. Однако рыбьи глаза распахнулись – медленно и нехотя, щурясь от света, все же, он посмотрел на нее. И ему правда, правда стало страшно. Реджи не хотел разочаровать Озмунда, потому что…потому что обожал его, едва ли не поклонялся ему. Потому что Озмунд был недосягаемый и далекий в своей идеальности, а она… А она вжимала его в холодный кафель, с каждой секундой усиливая хватку на его скулах, грозясь вот-вот стереть его кости в порошок. Реджи не ожидал подобного от женщины, от человека в принципе. Никто не мог делать так больно? Не мог, правда? А еще – Реджи помнил, что она сделала. Столкнула его с лестницы. А ее пацан вонзил в него нож без тени сомнений. Он не хотел, чтобы она повторяла и возможно, впервые в жизни, Реджи пожалел о том, что употреблял так много. Пожалел о своей жадности. Не будь он ходячим трупом, кто знает, может он смог бы дать отпор? Теперь…Теперь точно все пропало. Женщина с зелеными глазами зашипела как змея, все еще держа его близко-близко, так, чтобы он точно услышал: — Ты напугал меня, Реджи. Очень напугал. Ты ведь знаешь, что вламываться в чужие дома плохо? Знаешь, да? Ты боишься Озмунда, но, видишь ли, в чем дело…Бояться следует меня. Она отстранилась, отпуская. Рут похлопала его по щеке, прежде чем уйти: — Посиди здесь и подумай над своим поведением. Хорошо подумай. И если знаешь хоть одну молитву – молись. Женщина вздохнула, закусывая нижнюю губу. Ее догадки подтвердились. Это главное. И как удачно она забирала козыри главы города один за другим. А самое дикое – ей это нравилось. Рут подумала, лишь на миг, о том, как славно будет забрать у него вообще все. Реджи остался сидеть на полу ванной, той, что на первом этаже. Брайан свое дело знал – в этом она не сомневалась. И где он только научился так вязать узлы? Не на бойскаутских ли курсах? Она спросит его позже, когда тот будет в располагающем настроении. А такой задохлик, как Реджи, не имеет даже одной десятой шанса выпутаться. Но они все равно подперли дверь стулом. На всякий случай. Рут скрестила на груди руки. Они поднялись в спальню, на кровати лежал черный плотный чехол для одежды. Рут успела между делом позвонить Кортни, секретарше Озмунда, сказать, что ей уже лучше и она с нетерпением ждет следующей встречи. Может ей показалось, но на другом конце провода послышался вздох, который обычно сопровождался закатыванием глаз. Ответ пришел тем же вечером. Ужин состоится в пятницу и Рут настояла на том, чтобы за ней не присылали машину. Однако, прислали кое-что другое. Рут плюхнулась рядом, вертя в руках бежевые классические лодочки, обернутые черным кружевом. Глаза в очередной раз пробежались по белой бирке, пришитой к стельке. «Джимми Чу». Интересно, как они угадали, что у нее седьмой размер? Она не торопилась расстегивать молнию на чехле. Зная эту семейку, там может быть что угодно. Брайан говорил, что Безликий притупляет их чувства. Что ж, может быть, очень может быть, но глядя на эти туфли, Рут чувствовала нечто похожее на влюбленность. Жаль, что придется их вернуть хозяйке. — Я вернусь, и мы вместе что-то решим. — Сказала она, стаскивая тапочек с ноги и меряя туфлю поверх носка. Затем вытянула ногу, прищурив один глаз. — Хорошо. — Прокси кивнул, облокотившись на стену. Она напомнила ему ребенка, получившего новую навороченную погремушку. — Как думаешь, его будут искать? — Такую падаль? Да ни в жизнь.