ты весь память будешь

Олег ударил прикладом автомата по хлипкому замку и ногой выбил деревянную дверь, тут же дал очередь, пока боевики не успели опомниться, пока не рванули убивать заложника. Дугой взвились брызги артериальной крови, словно багровая радуга, долетел запоздало крик. На Олега уставилось черное дуло АК-47, но сразу же съехало на пол вместе с его обладателем, вместо него сверкнула улыбка Родригез — говорил же ей не поднимать маску на нос, опять нарушила приказ. Через разбитое окно перемахнул Петар, отчитался: — На заднем чисто. Родригез подняла балаклаву на лоб вместе с очками, похожими на те, что у пилотов. Олег не стал ничего говорить, прошел к дальней комнате. Беззвучно появился Яков, скороговоркой доложил, что тепловизор здесь не берет — слишком высокая температура. Олег так и думал. Под маской было жарко настолько, что пот струился по лицу. Очки начали запотевать. Может, зря он рычал на Родригез. Но балаклавы — условие нанимателя, секретность для него, кажется, даже важнее жизни сына. Олег высадил дверь в последнюю комнату, но тут же опустил автомат. Все, нашли. Художник, худой, кудрявый, сидел в углу провонявшей потом и мочой комнаты на коленях, подняв руки вверх. Олег стянул очки и балаклаву, на английском сказал: — Зухейр? Пора домой. Твои родители наняли нас. Ладони художника дрожали. На правой у него недоставало мизинца и безымянного. Все сходится, их и отправили родителям. Похоже, он не понимает по-английски; почему иначе продолжает держать руки поднятыми и смотрит в пол? — Волков, у него за спиной, — выпалила Родригез, вскидывая автомат, и Олег едва успел положить руку ей на ствол, иначе бы она начала пальбу. — Не надо, — с сильным акцентом произнес художник. — Это ребенок. Не бойся, выходи, — добавил он, повернув голову. — Нас спасли. Из-за его спины показалось крошечное личико. Маслины-глаза, курчавые темные волосы, смуглый до черноты. Олег нахмурился. Боевики похитили только одного и потребовали выкуп; о детях не было упоминаний. — Хватай парня — и пошли, — сказала Родригез. — Про ребенка речи не шло. А за скорость еще и премию получим. Она похлопала себя по карманам, вытащила пачку сигарет. Зажав одну между зубами, прикурила. По комнате поплыл едкий дым. Художник все стоял на коленях, вскинув ладони, а ребенок смотрел из-за его спины — мальчишка лет шести, не больше. — Командир, — заговорил Петар, — что решили? — Зухейр, — позвал Олег, проверяя, отзывается ли парень на имя. Тот, вздрогнув, посмотрел Олегу в глаза. — Откуда мальчик? Родригез, хватит прохлаждаться, дай ему воды. Он рухнет сейчас. Художник дышал ртом и держался, кажется, из последних сил. Вчетвером они пробрались через базу боевиков за шесть часов, уничтожая всех на своем пути, а с едва живым парнем на обратный путь потратят день. И ребенок… откуда ребенок? Родригез, фыркнув, вытащила из рюкзака бутылку воды и бросила ее художнику. Тот запоздало взмахнул руками, но не успел, бутылка упала на пол и покатилась в угол. Ребенок проворно схватил ее, открутил пробку и стал жадно пить. — Эй! — взвилась было Родригез, но Олег поднял руку, призывая ее молчать. Художник вдруг заговорил — на своем птичьем языке, волнуясь, запинаясь, по лицу его градом катился пот. Он приобнял ребенка за плечи и прижал к себе. Он переводил взгляд с Олега на Родригез, словно не определившись, кто здесь главный. Олег не понимал ни слова. Наконец художник замолк, а ребенок отдал ему наполовину опустевшую бутылку воды. — Петар, разобрал что-нибудь? — спросил Олег. — Ребенок — сирота, — неторопливо сказал Петар в своей обычной манере. Его баритон словно обволакивал комнату, и художник теперь смотрел только на него. — Был здесь… непонятно, похитили его боевики ради выкупа или хотели вырастить из него убийцу. В комнате с Зухейром его заперли через три дня. Паек делили пополам. Хороший, тихий мальчик. Время, командир, — напомнил он. Художник, допив воду, поднялся на ноги. Ребенок вцепился в его бедро обеими руками. Взгляд — загнанный, испуганный. Дикий зверек. Олег присел рядом с ним на одно колено. — Как тебя зовут? — стараясь смягчить интонации, спросил он. — Я, — он указал на себя, — Олег. Она — сука, — с удовлетворением перешел он на русский, указывая на Родригез. Та только фыркнула. — Он не говорит, — сказал художник. — Слышит. Понимает. Но не говорит. — Ладно, — решил Олег. Он выпрямился. — Нам предстоит идти почти весь день, Зухейр. Здесь полно растяжек и мин. Идешь за мной, делаешь все, что я скажу. Даже если землю жрать прикажу. Понятно? И тогда ты вернешься домой. Ребенок — на тебе. — Я понял, — кивнул художник. — Волк — кретин, — на ломаном русском сказала Родригез. Яков и Петар никогда приказы Олега не критиковали, промолчали и в этот раз. Покидая лагерь боевиков, затерявшийся между заброшенными лачугами, Олег весь обратился в слух. Нет, спокойно. Они зачистили всю территорию — такова была просьба заказчиков, и после подарка в виде двух пальцев сына их кровожадность была Олегу абсолютно ясна. На территории боевиков остались только мелкие подлые ловушки, но уж их они смогут обойти. Он шагал осторожно, все еще оставаясь наготове, хоть Яков и добил всех, кого они могли пропустить, пока продвигались вперед; но лучше перестраховаться. Художник с ребенком шли за ним. Олег давно привык, что там, где жизнь вплотную соприкасается со смертью, не действуют обычные законы; поэтому полное отсутствие радости от спасения со стороны Зухейра его не удивило. Получив контракт, Олег собрал немного информации. Сын богатых родителей, разочаровавший их — вместо бизнеса стал рисовать. Ни разу не выставлялся, хотя родители могли купить ему место в галерее. Едва ли продал хоть одну картину. Выйдя с территории лагеря, Олег оглянулся на художника. Вытащил из рюкзака сухпаек — питательный кирпичик со вкусом говядины — и протянул его. — Нам еще долго идти. К темноте надо добраться до машины. Выдержишь? Художник отломил от сухого пайка кусок, отдал его ребенку и ответил на птичьем. Петар перевел: — Он уже так много вынес, что прогулка по минному полю ему в радость. Но мальчику будет тяжело. — Говорила же — надо его бросить, — бросила Родригез. Они продолжили путь. Солнце припекало голову. Нательная майка под обмундированием липла к груди и между лопаток. — Чтобы он подорвался на ближайшей растяжке? — поинтересовался Олег. — Какая разница? Мне за немого оборванца не платят. Или ты решил поиграть в героя, Волк? Совесть болит? — Завали. Мешаешь. — Могу завалить тебя, малыш. Прорезав колючку, они вышли на пустырь. Олег, закатав рукав куртки, взглянул на часы. Можно понять, отчего Родригез так злится. Они без еды и почти без воды вот уж половину суток. На одном адреналине не продержишься вечность. А из-за того, что ребенок не может идти быстро, пусть даже художник старательно тащит его за собой, они доберутся до машины в лучшем случае к утру. — Еще пара часов — и отдохнем, — сказал Олег. Он присел рядом с ребенком на корточки и велел: — Давай, забирайся на шею. Родригез выматерилась на португальском — языка Олег не знал, но уж распознать ругань умел. Петар подсадил мальчика. Тот весил как котенок. Только жарко от него. Встав, Олег усадил мальчишку удобнее, тот положил крошечные ладошки ему на голову. — Волк, взять рюкзак? — тихо спросил Яков. — Пусть сам несет, — влезла Родригез. — Он же альтруист. Эй, Волк, меня на руки не прихватишь? Я тоже устала. — Тебя проще пристрелить, — процедил Олег. — Балласт сбросить. Она хищно улыбнулась, нагло вздернув веснушчатый нос. — Рискни. Смотри только, чтобы я не выстрелила первой. Всю дальнейшую дорогу Олег спиной чувствовал, как она сверлит его взглядом, и как ей, несомненно, хочется, чтобы с ним произошел несчастный случай. Через пару часов они остановились в тени полуразрушенного храма. Олег с облегчением спустил ребенка на землю — тот болтал в дороге ногами, вертел головой, и приходилось его осаживать. У нас не увеселительная прогулка, парень. Мы все еще ходим по краю лезвия. Олег ненадолго снял броник — слишком жарко. Они разделили припасы поровну. Первое время ничего не говорили. Отдыхали в тени, пили воду. Пытались собраться с силами на последний рывок. Потом художник сказал, коснувшись локтя Олега: — Спасибо, Волк. Они зовут тебя Волк? — Да. Олег — имя. Волк — прозвище. А ты хорошо на слух воспринимаешь английский. — Говорить сложно, — кивнул художник. — Но все понимаю. Он взглянул на Родригез. Она широко ему улыбнулась, ничуть не смущенная. Мальчик жался к художнику. Олег спросил, указывая на его руку: — Как теперь рисовать будешь? — Так же. Я левша. Такое везение. — Прям как у меня, — пробормотал Олег и зачем-то добавил, словно это могло ободрить искалеченного парня: — Мой лучший друг — тоже художник. Они отправились дальше. За чертой разрушенного города боевики прокопали траншеи на местах боев, накидали рухлядь и покрышки в качестве заграждений. Олег то и дело останавливался, разглядывал вскопанный взрывами песок. Там, где уже разворочено брюхо земли, идти безопаснее; на ровной дороге могут поджидать мины. Начали встречаться деревья почти без листьев. Мальчик за спиной Олега захныкал, художник что-то шептал ему. Родригез напоказ страдальчески вздохнула. Нет, подумал Олег, больше не потащу тебя. Надо смотреть в оба. Яков заикнулся было о том, чтобы помочь ребенку, но Олег запретил: лучше следи, куда наступаешь. У него порой кружилась голова от жары, обмундирование стало весить килограмм на пятьдесят больше по ощущениям; но постепенно солнце клонилось к закату. Они продвигались сквозь опустевшие трущобы. — Командир, — позвал Петар. — Разрешите предложение? — Давай. Родригез, учись у Петара. Он спрашивает, можно ли говорить. А ты просто морозишь глупость. — Не зарывайся, Волк, — отозвалась Родригез. — Ты, может, и главный. Но если ты умрешь, то нам достанется больше денег. — Нам нужно после заката отдохнуть, — сказал Петар, словно и не услышав их перепалку. — По очереди поспать в самые темные четыре часа. Внимание уже снизилось. В ночи легко оступиться. — Хорошая мысль… Он осекся — услышал шум со стороны одной из лачуг. Вскинул автомат. — Это собака, — быстрее всех разглядел Яков. — Просто собака. Он присвистнул, шагнув вперед, и в темном проеме показался рыжий пес с белым пятном на лбу. Олег опустил оружие. — Тощий какой. Как только выжил. — Милый песик трупы жрал, — съязвила Родригез. Они все замерли, втайне радуясь короткой передышке. Пес стоял на пороге лачуги, настороженно глядя на них. Он казался мороком — дворняжка с большими ушами. Яков присел на корточки и подозвал собаку. Мальчик, отпустив руку художника, встал рядом с Олегом, зачарованно глядя на то, как пес, подмахивая хвостом, неуверенно, бочком подходит к ним. Яков протянул к нему руку, и пес доверчиво, словно ему предложили угощение, полетел к нему. Олег краем глаза заметил блеск и закричал прежде, чем осознал, что увидел: — Ложись! Он не думал, тело действовало само — рванулось влево, накрыло собой живое и трепещущее, носом — в песок, а дальше — нечеловеческий визг вперемешку с грохотом, мелкие песчинки обожгли ухо и щеку, зазвенело. Он уткнулся в горячую землю, целуя ее словно в последний раз, пахло гарью и почему-то цитрусовыми, он глубоко вдохнул, забывшись, и закашлялся. Все стихло, остался только звон — крепко же его приложило взрывной волной. Он сел. Бедро отозвалось болью. Он коснулся, взглянул на ладонь — кровь. Опустил глаза. Мальчика он закрыл. Мальчик невредим. Он дрожал, плакал, но Олег не слышал этого. Посмотрел в сторону, тут же закрыл лицо ребенку — тебе глядеть на то, что осталось от собаки, не надо. Яков лежал неподалеку на спине, раскинув руки, нашпигованный осколками, и Олег знал: мертв. Петар неподалеку протягивал руку Родригез, зарывшейся в песок, безошибочно улегшейся в траншею; она его ладонь оттолкнула. Вскочила, широким шагом направилась к художнику, скрючившемуся рядом. Уперла взгляд в Олега. Рот ее открывался, а вот слова были тихими, хоть лицо и искажено гневом. Олег встряхнул головой, похлопал себя по щекам. Сквозь звон наконец стали доноситься вопли Родригез: — Ты дебил, Волков! Ты, блядь, просто чокнутый! Мы этого парня должны вытащить, а не мелкого засранца! Олег взял мальчика за руку и, чуть прихрамывая, приблизился к ней. Дерьмо. Художника задело. Он был в сознании, лежал на боку, обхватив себя руками. Он посмотрел на мальчика и что-то сказал на птичьем — успокаивающе, мягко. Олег бросил на землю свою куртку, вместе с Петаром они положили на нее художника. Он часто дышал, лоб его покрылся бисеринками пота. Родригез пошла к Якову — смотреть, что ценного у него осталось, точно не для того, чтобы закрыть ему глаза. — Плохо, — сказал Петар. — Не дотянет до дома. — Дотянет, — ответил Олег — художник ведь слышал каждое их слово. Он помог Петару наложить повязку, она быстро пропиталась кровью. Мальчик плакал, а художник все тихо говорил с ним. Правильно, Зухейр, говори, оставайся в сознании. Осталось недолго. Теряя драгоценные минуты, Олег поискал в лачугах хоть что-то, из чего можно соорудить носилки. Всю ночь они с Петаром тащили художника на простыне — Олег спереди, Петар замыкал. Парень начал понемногу бредить — так сказал Петар, понимавший птичий язык. Что-то про звезды, в которых можно утонуть, и про луну, поцеловавшую его на прощание. Мальчик шел рядом и держался за простыню. Родригез сверялась с компасом и выбирала, где идти. То и дело принималась ругаться на португальском. Наконец к утру они вышли к машине. Художник отключился, но Олег предпочитал думать, что просто задремал. Он постарался расшевелить его. Петар поставил укол ему в вену, и вскоре художник открыл глаза — зрачки огромные, губы синие, но живой. Недолгая вспышка бодрости — Олег знал, что перед смертью у многих наступает минута, час, иногда даже день оживления, словно последний рывок, чтобы надышаться. Устроив художника в кабине на заднем, Олег пустил за руль Родригез и сказал, чтобы она была поаккуратнее на кочках. Сам остался рядом с художником. — Прости, Зухейр, — сказал он. — Ты тоже потерял своего, Волк, — тихо ответил художник. Раненой рукой он коснулся мальчика. — Ты правильно поступил. Ты спас ребенка. Ты хороший человек. Олег, хмыкнув, отвел взгляд. Кем-кем, а хорошим он никогда не был. — Есть бумага? Карандаш? — Ручка. Петар, дай ему блокнот. — Напишу родителям, — проглатывая окончания слов, сказал художник. Олег держал ему блокнот, пока он покрывал листок вязью. Петар, посматривая, что он пишет, поднял глаза на Олега и чуть заметно кивнул: все в порядке, командир. Художник попросил вырвать лист и положить ему в нагрудный карман. После снова принялся что-то писать, черкать по всему листу. Он заговорил с мальчиком. Потом скомкал листок и сунул его Олегу. Олег развернул. Это было не письмо, а рисунок. Волк в профиль. Вроде бы скалится. Так сразу в полутьме автомобиля и не поймешь. — Зухейр, это мне? Красиво, — произнес Олег, растерявшись. — Спасибо, Волк, — прошептал художник. Вдруг он всхлипнул и что-то добавил на птичьем. — Боится умирать, — перевел Петар. Олег сложил рисунок и спрятал его во внутренний карман куртки. — Зухейр, продержись еще немного. Мы уже на границе. Ты не умрешь. Художник что-то бормотал, склонив голову к мальчику. Голос его становился все тише. Потом совсем пропал. Олег взял его за руку, но пульса не нашел. Черт. Мальчик разрыдался, и Олег сел рядом с ним на колени, обнял его. — Командир, — позвал Петар. — Зухейр говорил мальчику, что его спас Волк. Что все правильно. Значит, пророк хотел, чтобы он оказался в плену и погиб, чтобы выжил ребенок. Он ушел, веря, что его смерть не случайна, командир. Хотите, я переведу его письмо родителям для вас? — Не надо, — ответил Олег. В окне мелькнули огни. Почти на границе. Потеряли Якова. Не успели довезти художника. Мальчик перестал плакать, только дрожал в его руках. Он пробормотал что-то коротко. — Спасибо, Волк, — перевел Петар. — Все-таки говорит. А столько дней с художником провел и молчал. На душе у Олега было темно. * В Москве он взял такси до адреса, присланного Серым. Он так делал каждый раз: просил снять квартиру ненадолго, на пару месяцев, и Серый выбирал подходящий вариант — обычно на свой вкус, с тяжелыми шторами, дубовой мебелью и дорогими обоями. Олег не жаловался. Все равно, где отдыхать до следующего контракта. Вчера Олег отмылся на перевалочном пункте, заклеил раны — бедро задело по касательной, ерунда. Сменил одежду. От него уже не пахло смертью и гарью. Так и не поймешь, где он был и как облажался. Родригез, получив деньги, разве что в рожу ему не плюнула, но высказалась о приоритетах Олега максимально жестко. Петар не осуждал его, но и не одобрял — его, кажется, устраивало, что всю ответственность за операцию нес Олег. Жене Якова они отправили его долю. А Олег надеялся, что художник действительно погиб не зря, и у мальчика, оставшегося безымянным, еще будет детство. Он вышел из такси, поднялся на седьмой этаж. Позвонил в дверь. И когда Серый открыл с широкой улыбкой, тут же обняв за шею, то Олег тоже коротко улыбнулся, положив руку ему между лопаток — нормально все, я вернулся. Только, кажется, на этот раз кусок души где-то в пустыне оставил. Вечером, пока он готовил ужин, заново привыкая к аромату специй, мяса и овощей, Серый болтал без умолку: — Обожаю, когда ты приезжаешь. Знаешь, почему? Потому что можно пожить в нормальных условиях за твой счет. В общаге тоже неплохо, правда, МГУ как-никак, но все равно — общага. — А еще я тебя кормлю. — И это тоже! Серый не спрашивал его ни о чем, а Олег не рассказывал. Они об этом не договаривались, получилось само собой. Наверное, гражданский и не поймет, почему к одним смертям Олег остается глух, а другие засели занозой в сердце. Он накрыл на стол, Серый внес посильный вклад в общий ужин — откупорил бутылку вина. Приподняв бокал, весело сказал: — За твое триумфальное возвращение. Олег не обманывался его тоном и болтовней: видел тревогу в его глазах каждый раз, когда уезжал. Видел быстрые взгляды украдкой — Серый проверял, не ранен ли он. Вдруг захотелось сказать, что в этот раз Олег должен был спасти художника; но не стал. Он рассказал бы, будь Зухейр жив. А теперь у Олега остался его последний рисунок. Подарок за то, что Олег не смог его уберечь. Он утром разгладил смятый листочек. Линии рисунка, нарисованного наскоро, дрожащей рукой, были на удивление ровными. Интересно, а Петар, будь он рядом во время взрыва, закрыл бы собой мальчишку или художника? С Родригез все ясно — она бы берегла свою задницу. А если бы нашлась минута на раздумья, то Олег все равно бы спас ребенка? Или поступил рационально? Он не знал. Одолжив днем ноутбук Серого, он поискал, где в Москве можно сделать татуировку. Решение скоропалительное, наверняка глупое, но и ребенка он собой закрыл, не думая. Родители художника заплатили им гораздо меньше, чем отдали бы за живого сына; но об упущенных деньгах Олег не сожалел. Может быть, только это и важно: не очерстветь. Думать не только о кровавых евро, как Родригез, не сбрасывать моральную ответственность за выполненный приказ на командира. Даже если он оступился в этот раз, то все равно хочет сохранить напоминание: он не хладнокровный убийца, не психопат, которому плевать на все, кроме звона монет. А может быть, он обманывает себя, пытается убедить в том, что одна жизнь более ценна, чем другая. Через пару дней он ушел утром, а к вечеру вернулся, чувствуя, как под пленкой по спине что-то течет. Боли он не чувствовал, хотя мастер вбивал черную краску ему в спину почти без передышки. Еще мастер хотел подправить рисунок, но Олег не разрешил. Пусть будет таким, каким сделал его художник, говоря, что Олег поступил правильно. Он купил в аптеке антисептик и пантенол, чуть стыдясь признаваться Серому. А признаться придется, потому что сам себе спину он не обработает… И все-таки — Родригез права: им платили за художника. Их обеспечили оружием и обмундированием, чтобы они спасли определенного человека; его ждали родители, они его любили, хоть и ни разу не похвалили его рисунки. Какое у Олега было право спасать случайного мальчика? Он мог бы закрыть собой художника. Часть осколков влетела бы в броник. Он бы, наверное, все равно выжил. А мальчик — нет. У истории нет сослагательного наклонения, ожесточенно сказал себе Олег. Все. Хватит. Он уже достаточно наказал себя, выбив рисунок художника на спине. Это тоже память в какой-то мере — Олег дал жизнь его последней работе, пусть и не вечную. В съемной квартире он стал готовить ужин. Серый еще не вернулся. Руки сами отбивали мясо, чистили картофель, нарезали овощи. Простая последовательность действий вытесняла лишние мысли. Но, когда сели за стол, Серый все равно вскользь поинтересовался: — На задании что-то не так пошло? — С чего ты взял? — Обычно ты веселее. Олег смотрел только в свою тарелку, молча кромсая стейк ножом. Потом, вымыв посуду, попросил: — Можешь мне помочь? — Мне еще к парам столько готовиться! — тут же заявил Серый. — Не с посудой. — А. Я к твоим услугам. Он тут же материализовался рядом, прислонился к кухонной тумбе. Улыбался беззаботно. Олег позавидовал ему. Раньше, возвращаясь, он мог так же сиять в ответ. Он тогда находился в подчинении и не выбирал, кого спасти. — Пойдем в ванную, — сказал Олег, на ходу снимая футболку. Серый молчал — видимо, настолько обалдел, что дар речи потерял. Только спустя пару шагов почему-то шепотом спросил: — Олег, а над идеей долго думал? Олег обернулся к нему, собравшись было пояснить, а Серый уже смеялся: — Волк набил волка. Может, мне тогда тоже набить что-нибудь? Мозги, например? Тоже на спине. Будут парные татуировки. — Серый. Он замолк. Понял все по интонациям. Сказал: — Я просто удивлен. Ты вроде никогда не хотел татуировок. Тут разводы из крови и чернил, Олег. И не разглядишь особо. Серый помог ему отодрать пленку и оставил его в ванной. Олег встал под теплый душ. С него стекали черно-красные ручейки. Он отодвинул занавеску и попытался разглядеть татуировку в полузапотевшем зеркале. Потом, когда Серый протирал татуировку антисептиком и осторожно мазал пантенолом, Олег сказал: — Это художник нарисовал для меня волка. — Я тоже мог бы для тебя волка нарисовать. Да хоть целый зоопарк. — Это его последний рисунок. Я спас ребенка. Вместо него. А платили мне за художника. Ладонь Серого, старательно размазывавшего пантенол по лопаткам, замерла. — Я тобой горжусь, — сказал он. — Нечем тут гордиться. Ладно, закрыли тему. Спасибо, Серый. Утром на простыне остались отпечатки сукровицы и черного пигмента — кожа выталкивала лишнее. Но Олег не жалел.