Благословенная

Эйфория нарастала постепенно, и поначалу Келинн еще могла чувствовать любопытство. — Это чары? — спросила она одного из сопровождающих ее воинов. — Я не знала, что такие бывают. Это очень мило с вашей стороны. Вы очень хорошие, я так вам благодарна, хотите, я… Слова вдруг пропали из головы — один из шедших у нее за спиной жрецов бросил заклинание. Она обернулась и улыбнулась ему, испытывая бесконечную признательность. В тишине действительно было лучше, легче было слышать, как поют джунгли, наблюдать, как танцуют на тропе пятна солнечного света. Воздух пах счастьем, и Келинн хотелось по-кошачьи потереться щекой о щеку с каждым из троллей, которые, крепко взяв под локти, вели ее в свой город, чтобы принести в жертву. Все складывалось просто чудесно. Она не заметила, сколько миновало времени — мгновение или часы. Время перестало ее интересовать, стало совершенно излишним понятием. Показавшийся впереди город, вопреки ее ожиданиям, не был подготовлен к празднику — ей казалось, что в честь такого события должны были хотя бы вывесить флаги и украсить ступени храма цветами. Видимо, местные обычаи отличались от привычных ей. Зато здесь было очень уютно, лица жителей спокойны, улицы чисто выметены, а за их недлинной — на восемь душ — вереницей весело увязались дети. Келинн улыбалась им всем — детям, женщинам, воинам, попугаю на сухой ветке, ползущему к зениту солнцу. У ее спутников, однако, солнце вызывало другие чувства — ускорив шаг, они подошли с ней к подножию лестницы центральной пирамиды и, перебросившись несколькими короткими фразами со стражами, поспешили наверх. Келинн не говорила на языке троллей, но догадалась, что они хотят успеть до полудня. Она кивнула сама себе: это ее совершенно устраивало. Жрецы, действуя быстро и умело, развязали ей руки и уложили ее на алтарь. Неподалеку кто-то, кого ей не было видно, все говорил и говорил — выразительно и звучно. Мерцающий песчаник под спиной был теплым и как будто мягким. Она повернула ладонь и кончиками пальцев погладила запястье державшего ее тролля. Тот посмотрел на нее странно, растерянно моргая, потом нахмурился. Келинн улыбнулась ему. Ей не хотелось, чтобы он волновался. У него были очень милые синие волосы, почти как у нее, и бронзовое колечко на левом бивне. Потом к ней шагнул жрец в раскрашенной маске и с ножом в руке, и все вокруг смыло волной чистого восторга.

***

Она открыла глаза. Что-то было не так. Издалека доносились крики, полные тревоги и страха; казалось, вокруг никого не было. Она попыталась сесть, но что-то мешало. Ощупала рукой грудь, наткнулась пальцами на вскрытые ребра; надавила сбоку, чтобы поставить их на место. Поморщилась от влажного хруста. Села, чувствуя, как липнут к коже клочья разрезанного платья. Жрецы неподвижно лежали вокруг алтаря, стражи — у подножия лестницы. Тела троллей усеивали всю площадь. Но дальше, за внутренней стеной, еще оставались живые. Она чувствовала их ужас, даже не видя их. Она сползла с алтаря и принялась, двигаясь на четвереньках, ворошить трупы, ища, куда оно подевалось. Сперва нашла нож. Потом — синеволосого тролля с колечком, который чем-то ей нравился. Он был мертв, как и остальные, но она встряхнула его и приказала: «Живи», — и он ахнул и забился. При виде нее на его лице отразилось отчаяние, и казалось, что он вот-вот вскочит и бросится бежать. Но она сунула ему в руку нож, сомкнула его пальцы, и его прозрачно-карие глаза остекленели. Она сказала: «Мы должны закончить». Он медленно ей улыбнулся. Наконец она нашла сердце — этот невежда в маске умер, не выпустив его из своей хватки. Брезгливо скривившись, она забрала свое и поднялась на ноги. Сердце ерзало в пальцах, живое и горячее, как новорожденный котенок саблезуба. — Благословенная, — сказал тролль с колечком. В его голосе было восхищение. — Это великая честь, благословенная. Она потерлась щекой о его щеку, ловко увернувшись от бивня, и он счастливо вздохнул, на миг опустив веки. Она легла на алтарь и пристроила дрожащего голого котенка на обнаженной груди. Тролль с колечком занес нож, и они улыбнулись друг другу на прощание, чувствуя, как породнила их эта маленькая тайна. Жрец опустил нож, и настала тьма.

***

Келинн проснулась от холода. Стояла ночь, над горизонтом висела густо-оранжевая полная луна. Келинн лежала на каменном алтаре на вершине тролльской пирамиды, и, видимо, лежала давно, потому что все ее тело от пяток по затылок затекло и ныло. Застонав, она перевернулась на бок и услышала, как что-то со звоном свалилось с ее груди. Это оказался узкий длинный нож из какого-то светлого камня, и, за неимением иного оружия, Келинн решила оставить его себе. Платье почему-то оказалось разорвано, но переодеться было не во что, и, подумав, Келинн развернула его задом наперед, чтобы прикрыться. Руки были вялыми и не слушались. Она спустилась с пирамиды на подгибающихся ногах. Голова кружилась так, что дважды приходилось останавливаться и отдыхать на ступенях, но Келинн было неуютно и хотелось поскорее уйти из этого странного места. Радовало лишь то, что город, в котором она оказалась, сама не помня как, был покинут: ночная тишина висела над ним плотным пологом, ее не нарушал даже стрекот ночных насекомых. Город был не очень большим, и вскоре она вышла за ворота в джунгли, такие же молчаливые, как пустой город. Почему-то Келинн стало страшно. Она сжала в руке нож и побежала по ясно различимой даже в ночи светлой тропе. И, удивительное дело, чем дальше она бежала, тем больше прибывало сил. Только несколько часов спустя, когда начало светать, она остановилась у пересекающего дорогу ручья. Это место было ей знакомо. Умыв разгоряченное лицо, она свернула с тропы и пошла вниз по течению, и еще до полудня была в поселке. Стесняясь испорченного платья, Келинн прошмыгнула домой как можно тише, но, разумеется, мать ее заметила. — Где ты была? — спросила она сердито, но дочь с легкостью уловила в ее словах оттенок страха. — Тебя не было всю ночь! — Вдоль ручья сходила, — уклончиво ответила Келинн из-за ширмы, за которой переодевалась. Она скомкала порванное платье и, оглянувшись, спрятала в корзину с бельем, чтобы починить позже, и только после этого вышла к матери. — Смотри, что я нашла. Она показала каменный нож, и мать удивленно вскинула брови: — Это ритуальный кинжал Амани! Вот так находка. — Можно, я оставлю его? Он мне нравится. — Конечно, — немного рассеянно ответила мать, о чем-то задумавшись. — Только не слишком им хвастай и закажи к нему ножны. А пока иди есть, ты же больше суток жива одними орехами. Покачивая головой, мать ушла. Келинн положила нож на столик у своей кровати. В луче солнечного света, просочившемся сквозь листву в ее окошко, светлый полупрозрачный камень мерцал загадочными золотистыми искрами, навевая мысли о чем-то очень хорошем. Келинн мечтательно улыбнулась и вышла из комнаты.