Лелей свою душу; гладь мои шрамы

Мягкие касания проходят по тонким шрамам на плечах, оглаживают ровные стежки, давят, задевают чувствительную кожу. Спускаются ниже, забираясь под тонкую ткань, скользят по рукам, поглаживают. Красный шелк спадает с плеч, скользит по тонкой талии, прикрывает стройные бедра. Открывает белую бархатную кожу. Под светом полной луны она словно светится, кажется еще светлее, чем когда-либо. Темные следы переливаются, расцветают черными розами, со временем засыхая, пропадая с белизны, с почти холодной кожи. От рубинов, обрамленных в золото, от красивых серьг, прикрытых длинными, гладкими волосами, падают блики на светлую кожу, окрашивая красным. Крепкие, сильные руки берут за тонкие запястья, проводят до ладоней, притягивают к себе ближе и начинают пересчитывать тонкие длинные пальцы с аккуратными, розоватыми ногтями. На каждую тонкую пластинку падает легкий поцелуй, легкое касание. Тихий звон тяжелых украшений расплывается, растворяется в воздухе, смешивается с тихим дыханием двух тел, двух разбитых душ. Шелест летней, еще зеленой листвы где-то на просторе, где-то на свободе, за толстыми стенами, за непробиваемыми чертогами, разносится по ветру, влетает в просторную спальню, украшенную золотом и драгоценными шелками. Треск пламени свечей почти не слышно. Он прячется, играет в прятки, чтобы его не нашли, не потушили, не заставили ждать нового часа, чтобы заново расплавить воск, но уже до конца. Тихие вздохи, ахи и неразборчивые слова - главная музыка на сегодня, это все что хочется услышать. Но учитель будет против опустить тяжелые темные шторы, прекращая легкий шелест листвы. Учитель не согласится задуть свечи или снять дорогие украшения. Учителю не нравится слышать только слабое дыхание и тихие шепотки, передаваемую нежность, иллюзию покоя и безопасности. Стройное тело осторожно роняют на просторную кровать, на расшитые золотом простыни. Голова не долетает до подушек, волосы рассыпаются, разливаются рекой, открывая берега, показывая букеты отцветающих, почти незаметных, местами еще темных, почти черных, роз. Украшения ударяются о поверхность, звенят, запутываются в волосах, не дают снять себя с этого красивого тела, говоря, что нет, мы останемся здесь, останемся выполнять свой долг, украшать эту тихую ночь до конца. Чуть выше, на бархатные подушки, опускаются руки. Тело расслаблено, покорно. Плавится под чужими касаниями, приникает к теплу, тянется за ним. Красный шелк сползает до конца, открывает стройные ноги, заметные шрамы с аккуратными, все еще видными стежками, и отлетает в сторону. Горячие ладони оглаживают талию, тонкие, почти незаметные шрамы со старых времен, поднимаются выше, задевая грудь, розоватые бутоны с красными лепестками, укусами, возле, ведут дальше, до плеч и к шее. Обхватывают лицо, пальцами оглаживают скулы, убирают несколько прядок, заправляя их назад. Легкий поцелуй ложится на алые губы. Затем еще один и еще, постепенно меняя их на уверенные покусывания, прося разрешения. Его не надо долго ждать. Губы раскрываются, пропускают в тепло, позволяют исследовать уже давно изученные места. Горячий язык сплетается с другим, не менее горячим и мягким. Темные, кудрявые пряди спадают на чужие плечи, создают завесу, ощущение защищенности и некого уюта. Поцелуи скользят ниже, сначала подбородок, затем шея и ключицы. На плечо дует теплый ветерок, горячее дыхание, ложится мягкий поцелуй и перерастает в резкий, сильный укус, заставляя тело напрячься, руками схватиться за чужие широкие плечи. Тонкая, одинокая, алая струйка не успевает стечь до конца. Ее подхватывают, слизывают и продолжают дальше. Вздохи становятся громче, изредка перерастая в тихие стоны. Больше не смешиваясь с посторонним шумом, становясь главной песнью для луны. Ноги расходятся в стороны, стопы скользят по расписному шелку, зарываются в него. Тонкие пальцы цепляются за сильные плечи, перебирают черные локоны, немного тянут, прося больше поцелуев, больше тепла и больше действий. Тело прогибается, подставляется под касания, растекается под сильными руками. Пустые, когда-то яркие, изумрудные, блещущие жизнью, глаза смотрят в темно-красные омуты напротив, на яркую, алую метку, растекшуюся завитками, каплями, и на легкую ухмылку. Шрамы на ногах оглаживают, целуют, проходя почти по всей длине. Шепчут тихие извинения, мольбы простить, принять и никогда больше не покидать и не бросать. Слабое поглаживание по волнистым волосам дает надежду на согласие, на согласие, что не покинут, что останутся и подарят иллюзию любви. В воздухе расплывается сладкий запах масел, запах цветов и различных трав. Чуть прохладная жидкость разливается, стекает с чужих бедер, впитывается в расписные простыни. Длинные пальцы проходят в глубь, в тепло, проникают дальше, растягивают, разглаживают, выдавливают тихие вздохи, более редко стоны, быстро приглушенные ладонью. Масло разливается внутри, вытекает наружу, мажет чужие бедра все больше, пропитывает собою дорогую ткань, шитую золотом. Пальцы расходятся, пропускают легкий холод, проходят дальше. По всему телу распускаются темные бутоны, разлетаются редкие лепестки с алыми подтеками. На широкой спине появляются длинные, тонкие царапины, когда в стройное, податливое и расслабленное тело входят плавно, медленно, замедляясь при каждом более громком вздохе. При каждом движении стон становится громче, несдержанней, больше не прикрывается рукой, становясь главной мелодией, главной песней ночи. Украшения трясутся, звенят, все больше закручиваются в волосы, все больше заглушают себя. Шелест листвы больше не может пробиться, обратить на себя внимание, остается где-то далеко, он может лишь тихо шуметь где-то на грани, где-то там, где никто не услышит. Шорох простыней, тихий треск нитей в них раздается близко, но не доходит до двух единственных слушателей, чей слух и все внимание обращены только друг на друга. Свечи горят, огонь полыхает на фитиле, расплавляет воск, освещает тусклым свечением спальню и ее хозяев. Плавные толчки заставляют выгибаться, не дают прикрыть искусанные губы, остановить несдержанные стоны. Короткие ногти оцарапывают кожу при каждом резком движении, подушечки пальцев задевают выступающую кровь, размазывают ее по грубой коже. Капли пота попадают в раны, жгут, дарят слабое чувство жизни. Где-то над ухом слышится рычание, глубокий стон, обещание, что скоро можно будет потерять сознание, дать обнять себя большими руками и не открывать глаза до следующего утра, может даже полудня, если никому вдруг не понадобится помощь первого мужа или самого владыки. Движения становятся грубее, быстрее. Больше не удается держаться за плечи, руки падают, зарываются в простыни, тянут до треска. Теплое, неожиданное касание приходит на низ живота. Туда, где при каждом толчке кожа натягивается, очерчивает контур. Тело вздрагивает сильнее, сжимается. Изумрудные глаза распахиваются, смотрят вникуда. Слышится громкий стон, первый и последний стон, долетевший за пределы. Еще пара движений и два тела замирают, мелодия обрывается. Тихий огонек свечей затухает, последние капли воска капают на стол. Листву больше не слышно, ветер затих, прекратил мешать луне подслушивать мелодию двух сердец. Тихое сбитое дыхание разносится по спальне, со временем выравниваясь, приходя в покой, теплые крепкие объятия греют израненные души, согревают тела. Черные розы будут еще долго цвести, напоминая о ночи, когда раскрылись их темные лепестки с красными, тонкими прожилками, украшая собою белизну чужой кожи. ______ Тонкие пальцы зацепляют черные кудрявые пряди, перебирают, разделяют на мелкие локоны. Гладят по голове, словно убаюкивая, успокаивая, говоря, что я здесь, никуда не ушел, не убежал, остался, не бойся. На шрам на одной из ног ложится поцелуй, потом еще один и еще. Тело вздрагивает, за темную прядь тянут, мол не дурачься. Сильные руки обнимают за талию. Темные, красные омуты смотрят снизу вверх в изумрудные блеклые глаза, вскоре зажмуриваются, словно улыбаясь. - Доброе утро, учитель! Как вам спалось? - Доброе, Бинхэ...