рокировка

      В лесу сгущались сумерки, и разглядывать под ногами хрупкие веточки становилось всё сложнее. Жаль, что до пиро стихии ей было как до луны пешком — может, в будущем она по щелчку пальцев сможет зажигать себе целое солнце, чтобы не щуриться во время спонтанных вечерних прогулок, но пока что приходилось надеяться только на зоркий глаз и чуткое ухо, улавливавшее еле заметный треск под ногами.       Тут и там попадались крохотные огоньки травы-светяшки: Люмин всегда приходилось думать наперед, поэтому к охапке хвороста прибавлялся сначала один цветок, потом второй, и вот уже в руках был целый букет. «Он вино из них делает, что ли», думала она, перевязывая стебли тонкой травинкой. Впрочем, после слаймовых приключений она зареклась чему-то удивляться, особенно когда догадалась про полуночное хобби Дилюка, поэтому букеты, пахнувшие свежестью, весной и самую чуточку сыростью, на стойку «Доли Ангелов» клались каждую пятницу.       Предпочтя следить больше за ходом мыслей, чем за тропинкой, Люмин начала кружить по лесу, и когда наконец руки запротестовали, отказываясь держать ещё хотя бы один листочек, она поняла, что не могла вспомнить, откуда пришла.       Глубоко вдохнув, она поудобнее перехватила ветки и закрыла глаза. Паймон вряд ли отозвалась бы на крики «ау» — малышка заснула сразу после обеда без задних ног, впрочем, как и остальные товарищи, вдоволь намявшие бока водяным пингвинам. Именно поэтому ей не хотелось поднимать шум — «сама виновата, вот и выходи из ситуации самостоятельно».       Навыки ориентирования, если честно, у неё были так себе — за карту отвечала больше Паймон, способная взлететь куда-то на уровень Драконьего пика и рвануть прямо в нужном направлении. Люмин задумчиво покосилась на собственную ногу — пряжка на сапоге светилась приятным жёлтым светом, но вряд ли высоты её гео-штуковины хватило бы на то, чтобы просто высунуть голову из толпы зелёных крон деревьев.       «Гео-штуковина», повторила она про себя. На ум сразу пришла очередная история Чжунли, который рассказывал про добычу кор ляписов. Рядом с минералами всегда крутились элементальных бабочки — нужная информация, хоть и бесполезная, когда стоишь в густом лесу, но в её памяти мягкий низкий голос продолжал вещать о том, как шахтёры высматривали светлячков, которые, как будто зачарованные, всегда указывали им дорогу домой.       «Наверное, они просто уже на подсознательном уровне знали свои земли, или были после тяжёлого рабочего дня в таком отчаянии, что любой чих могли привязать к занятному факту», вздохнула про себя Люмин и всё-таки стала высматривать паривших в воздухе насекомых.       Светлячки не заставили себя долго ждать: несколько шагов вперёд, и Люмин сумела нащупать в темноте слабую ниточку из то и дело гаснувшего света — как только она проходила очередную «точку», та испарялась, в то время как впереди неуверенно зажигалась новая.       Руки начало ломить ещё сильнее от объёмных охапок, поэтому, боясь потерять хоть что-то из собранного хлама — будем честны, — Люмин рванула вперёд, едва увидев впереди что-то, напоминавшее ей костёр.       На небольшой полянке сложенные домиком поленья мирно облизывал огонь и отбрасывал ленивые тени на пёстрые от заплаток тенты палаток. Прислушавшись, можно было услышать чьё-то сопение — она с двух нот различила сонное бормотание Паймон и с облегчением выдохнула, тут же бросая хворост вместе с букетами на землю. Дорогу обратно она нашла.       — Не спится? — окликнул её за спиной чей-то голос, и она вздрогнула, тут же оборачиваясь: из-за деревьев показалась высокая фигура, державшая перед собой охапку дров. Люмин уж было открыла рот, чтобы спросить, по адресу ли незнакомец попал — это же Паймон сонно бормотала что-то про мору в их палатке, так ведь? — но Чжунли наклонил голову, показывая свою макушку и поблёскивавшие янтарные глаза. Мгновенно успокоившись, Люмин снова выдохнула:       — Неа, — смущённо шаркнула она ногой, поддевая разлетевшиеся ветки. — Решила вот к тебе присоединиться, заодно утром никому не надо будет бегать за дровами.       — Ты можешь идти к себе. Я буду сторожить наш лагерь до утра, поэтому не отказывай себе в удовольствии хорошенько отдохнуть, — заметил он, присев на корточки и аккуратно уложив дрова около костра. — Пока есть такая возможность.       — Покой нам только снится, так ведь? — как бы ей не хотелось последовать его совету, она бы не выдержала очередного раунда битвы с собственными кошмарами, в которой она, к сожалению, далеко не всегда выходила победителем.       — Мысли материальны, как говорят некоторые. Чем больше чего-то хочешь и прикладываешь усилий к выполнению, тем более вероятно, что ты это получишь, — ответил Чжунли, крутя в руке полено. Лёгким движением он поправил начавшие опадать золой прогоревшие головешки и ловко подсунул новую, нисколечки не нарушив заботливо сложенный Беннетом «шалашик».       — Тогда, получается, я бы уже давно нашла то, за чем мы гоняемся последние несколько дней. Эта лилия сама бы мне прыгнула в руку и станцевала, настолько я хочу её получить.       Мягкий смешок Чжунли защекотал что-то у неё в груди, и Люмин не смогла сдержать улыбки.       — Лилия, быть может, и не станцует. Зато твой брат, когда ты его найдёшь — обязательно.       — Эзер скорее научится играть на лире, чем танцевать, — она подсела к нему, согнув коленки и положив на них подбородок. Огонь, спокойно лакомясь сухим деревом, всё так же подрагивал, притягивая взоры — украдкой скося глаза, Люмин увидела, что не у неё одной.       — В любом случае, учителя мы найти сможем, — Чжунли повернулся к ней и перехватил её взгляд. Щёки почему-то сразу потеплели, и Люмин уткнулась в коленки ещё глубже.       — Боюсь представить, в какое рабство попадёт Эзер к Венти. Подносить по часам бокал вина? Чистить платком из паутинной ткани струны? Мы застрянем здесь надолго.       — Это не так плохо, как ты себе представляешь, — усмехнулся он. Люмин, кусая губы, склонила голову набок.       — Мне нравится, что ты не сомневаешься в том, что я найду его, — едва прошептала она, даже так, чтобы самой себя не слышать. Добавила ещё тише, — всегда говоришь «когда», а не «если».       Чжунли ничего не ответил. Спустя пару бесконечных секунд отвернулся и снова из кучки выбрал полено, отправив его в костёр.       — А знаешь, почему? Хотя, извини меня. Для тебя это глупый вопрос, потому что ты уже это прекрасно понимаешь, я вижу это, — он опустился рядом с ней, наблюдая за пританцовывавшими язычками пламени. Люмин продолжала сверлить глазами перед собой одну точку и лишь краем глаза зацепила момент, когда её голые плечи спрятали от прохладной ночи под каким-то большим одеялом.       Люмин глубоко втянула в себя окрасившийся чем-то древесным и пряным воздух и увидела, как оставшийся в жилете Чжунли аккуратно поправлял задравшиеся манжеты у перчаток. Он послал ей вопросительный взгляд, на что она только благодарно зажмурилась, закутываясь в его сюртук ещё глубже.       — Ты не сомневаешься в том, что он жив, а живых всегда намного легче спасать, чем мёртвых. Поверь мне. Однажды я пытался воевать с законами мира изо всех своих сил, но никому из нас не дано вернуть то, что уже стало пылью. Поэтому я говорю «когда», а не «если», упоминая твоего брата.       — У меня есть мечта, — пробормотала Люмин, не в силах сопротивляться силам гравитации, притягивавшим её голову к его плечу, — но иногда всё-таки очень хочется стать обыкновенной пылью... Чтобы просто....— она фыркнула воздухом, чудом умудрившись не обслюнявить воротник, в который она зарылась носом. Чжунли переспросил:       — Просто что?       Но её сил оставалось только на то, чтобы сонно кивнуть, прижавшись к нему, как к подушке, щекой — тяжёлая одежда приятно согревала, и Люмин, ещё раз вдохнув хранившийся на ней запах, со спокойной душой уснула.

***

      Она гуляла по одуванчиковым полям и летала между отвесных скал, собирая стеклянные колокольчики, которые нежно звенели музыкой ветра. Вдалеке слышались перекличка лиры и треск костра, будто извещавшие, что пришла пора начаться вечеру: из голубого небо залили розово-оранжевые чернила, сгустившиеся тёмно-синим, и, словно возвращаясь домой, Люмин парила вниз, спускаясь под тихое пение на ту же самую полянку, где они остановились.       Её ждали — не долетая до земли, она увидела, как под ногами открылся вид на кукольный домик без крыши: аккуратно расставленные стульчики, столы, даже вазы восседали на постаментах, рядом с которыми стояли, задрав головы, крохотные фигурки.       Плавно кружа вниз, Люмин прищурилась и разглядела в обстановке домика винокурню: деревянная сова ухнула в ответ на её догадку и сорвалась с места, взлетев вверх так быстро, что подбила крыло её планера. За паническим всплеском руками последовало тяжелое падение — Люмин вздрогнула, когда до начищенного пола оставались миллиметры, моргнула и обнаружила, что сидела за громадным столом. Напротив неё был кто-то ещё: протерев глаза, она каждым движением будто снимала пелену, сквозь которую ярким пламенем вспыхнула огненно-красная рыжина.       Это был Дилюк — сидя на противоположном конце стола, казалось, он не обращал на неё никакого внимания, колдуя над какой-то коробкой. Его длинные пальцы возились, по всей видимости, с замочком так медленно, что ей показалось, будто за каких-то несколько секунд прошла полная тысяча лет. Люмин в изнеможении застучала ногтями по столу, наблюдая, как он что-то потихоньку доставал, но что именно — из-за длины стола она не могла разглядеть. Вскоре при виде маленьких фигурок в голове что-то щёлкнуло — «шахматы», вдруг озарило Люмин, и расстояние между ней и Дилюком схлопнулось как будто бы по команде.       На разложенной передней коробке расстелилось чёрно-белое поле. Одна за одной на свои клетки начали вставать фигуры, но не такие, какими она помнила их в их последний вечер в Мондштадте: приглядевшись получше, она нахмурила брови, заметив, что в ряду было не по восемь клеток, а по семь.       — Сыграем? — нейтральным — обычным своим тоном — спросил Дилюк, и Люмин не смогла ответить нет. Её мысль будто передалась ему прямиком в голову, даже рта раскрывать не пришлось — он кивнул, и Люмин потянулась к своим фигурам, обнаруживая, что их на доске было всего две против семи у Дилюка.       — Белые ходят первыми, — сказал он, и, взяв одну стройную пешку, поставил сразу к её королю, стоявшему в углу. Шаг влево, шаг вправо — шах.       Она возмущённо открыла рот, но ничего не смогла возразить — он только виновато улыбнулся, и у Люмин от злости почему-то выступили слёзы. Смаргивая непривычное жжение от соли, она будто картинками перещёлкивала за веками кадры, которые видела: краснота его волос всколыхнулась, вспыхнув резавшей глаза белизной. На неё смотрели ядовито-жёлтые глаза со странными зрачками — Люмин задохнулась, когда безымянная Богиня медленно обвела пальцем свою фигурку и лениво протянула:       — Твой ход, — постучала по ней ногтём, — ходи, чего ждёшь.       Отличный был бы совет, да вот только как ходить, когда на доске у тебя была всего лишь одна доступная фигура — Люмин рассмотрела её со всех сторон, закусив до боли губу, чтобы не расплакаться от обиды. Маленькая стройная башенка, всем видом выдававшая собой ферзя, крепко держала в заточении крошечную бусинку, переливавшуюся на верхушке жидким перламутром. Наклонив голову, она украдкой изучила арсенал противницы: семь вычурных фигурок, напоминавших пешки, но каждая была будто сделана разным мастером. Она видела металл и яркий фиолетовый; выгравированную узорчатую корону на пухлом бирюзовом шарике, зависшим посередине двух колонн; нежно-зелёный кристалл в обрамлении воздуха и дерева.       — Ходи, — скучающе надула губы Богиня и поймала её взгляд. Люмин вздрогнула, — иначе я съем и тебя.       Её пальцы потянулись к её жемчужной королеве, и игра началась: Люмин осторожно шагала по клеткам, пытаясь достать до угрожавшей фигурки, но эти пешки как-то странно лавировали по полю, никогда не идя прямо вперёд. Сначала её оттеснила бирюзовая корона, но потом Богиня будто передумала, и в бой вступил ярко-синий, увенчанный нимбом сапфир, внутри которого будто плескались волны чистого моря. Люмин будто поняла правила игры и стала наступать на него, но с каждым его шагом назад она подбиралась всё ближе к докучавшей ей короне, и за ход до того, как она бы её забрала, Богиня схватила пешку и составила её к себе вниз за доску.       — Она уже отслужила, — ответила она на немой вопрос, потом задумчиво осмотрела оставшиеся, и на свой выбор убрала ещё несколько. На поле остались всего пять фигур, включая её собственные — почувствовав уверенность, Люмин, как её учил Дилюк, начала гамбит в сторону зелёной пешки, которая стояла будто бы особняком ото всех. Он бы гордился её манёврами, но как и в прошлый раз, ровно за одну клетку до победы, богиня снова убрала свою же фигурку с поля.       — Ты не победишь, — усмехнулась она, сверкая неестественными глазами. — Выигрывает тот, у кого не останется ничего. Откуда-то же надо получать очки, верно?       Люмин заскрежетала зубами, вернее, представила этот звук, и потихоньку приступила к отступлению. Соперница играючи бросилась в погоню ярко-голубой пешкой, и зажала её в угол, туда, где был её король под шахом. Дальше был только стол или неминуемое поражение. «Не остаётся ничего» — подумала она, и сжала в руке свою фигуру.       — О нет-нет, — замахала руками Богиня, — у самой себя убирать ничего нельзя. На твоём счету есть только ноль.       Люмин непонимающе моргнула, и та повторила:       — Ты же не хочешь покончить жизнь самоубийством, верно? Поставь королеву на место и сдавайся. Будь хорошей девочкой, а не как твой, — она бросила быстрый взгляд на стоявшего рядом с ней короля, её короля, — брат. Иначе....       Люмин хлопнула рукой по тому месту на столе, где должны были быть часы, и Богиня исчезла, будто утренний туман в лучах солнца, напоследок закатив глаза.       Ей нужен был тайм-аут на подумать, но как штурмовать законы игры, которые ты не на самом деле не знаешь? Оставалась надежда на хитрость, но сбежать из угла часто помогали обычные кулаки, клыки и холодное оружие, потому что не было страшнее зверя, у которого не осталось путей к отступлению. Люмин хотела взмахнуть рукой и перевернуть доску вместе во всеми «съеденными» пешками, но при попытке это сделать лишь поранила руку об острые верхушки башенок, которые, как и поле, были будто приклеены к столу.       — Здесь нужна честная победа, иначе ты её не одолеешь, — мягко прошептал на ухо чей-то голос. Из-за её спины вышел — нет, не Дилюк, хотя ему бы она обрадовалась больше всего, — почему-то именно Чжунли, заложив руки за спину. Он окинул взглядом поле и цокнул языком:       — Да, она не рассказала тебе правила, это в её духе. Впрочем, это неважно, потому что сейчас число союзников уже ничего не решит.       — У меня здесь... могут быть союзники? — пересохшими губами бесшумно переспросила Люмин, и подняла на него взгляд. Тёплый янтарь — совсем как в одной из пешек, уже не стоявшей на поле, — улыбнулся ей его глазами:       — Конечно. И такие, которые ей даже и не снились. Веришь?       Чжунли опустился на место богини и начал снимать кольца со своих пальцев. Затем стянул перчатки — под чёрной плотной тканью его кожа сияла будто раскалённый металл. Сквозь яркий жёлтый виднелись ещё более светлые трещинки, будто шрамы на камне — Люмин машинально потянулась к ним, желая потрогать, но не дотянулась каких-то пары сантиметров.       — Терпение, — он сбросил с плеч громоздкий сюртук, упавший с громким звуком на пол и растёкшийся у его ног переливавшейся медью чешуёй. Подвернул рукава рубашки, обнажив струившиеся по его рукам линии, горевшие солнцем на темневшей к локтю коже: как будто бы температура падала, и расплавленный металл вновь принимал свою изначальную форму в виде коричнево-чёрной руды.       Его пальцы заколдовали над тугим галстуком — мигнув на прощание, камень в железной оправе погас и лёг рядом со «съеденными» богиней фигурами. Пуговицы сдались одна за одной, и вскоре рубашка распахнулась на груди. Люмин с удивлением не заметила ничего сверхъестественного в молочно-белой, будто никогда не видевшей загара коже — только исчерчивавшие её мелкие линии шрамов.       Чжунли глубоко вздохнул — она с неожиданным смущением поймала момент, как двигалась в такт дыханию грудная клетка, — затем наклонил голову и забегал глазами по доске, будто что-то ища.       Она зареклась удивляться чему-либо ещё в самом начале своего путешествия, поэтому осторожно подумала о предложении помочь и мягко толкнула эту мысль ему. Спокойно светившиеся янтарём глаза стали ответом — Чжунли отрицательно качнул головой и потянулся к рыжей фигурке вне доски. «Она уже не в игре», — предупреждение приготовилось отскочить в его сторону резвым мячиком, но он легко взял её и подносит ближе к лицу. Рассмотрел со всех сторон, и, прикрыв глаза, сжал в ладони — тихо хрустнув, из его руки вниз осыпалась тонкая пыль.       — Это не ей решать, что делать с нами, — из его горла вырвался утробный рык, и Люмин захлопала в неверии глазами. Быстро-быстро — картинки щёлкали за закрытыми веками: она снова увидела перед собой ехидно ухмылявшуюся богиню, упёршуюся подбородком в сложенные перед собой ладони, но после судорожного протирания глаз на её месте вновь появился Чжунли, правда уже в другой одежде: белой свободной безрукавке с капюшоном, но всё так же распахнутой на груди. На его рельефных руках и вправду были татуировки — дорожками сплетаясь на локтях в тщательно выверенную геометрию символа, похожего на гео, они тянулись ромбовидным узором из золотых артерий вверх к плечам.       Он отряхнул ладони одним резким движением, словно эта пыль причиняла ему физическое неудобство — странная неприязнь оставила на его лице отпечаток в виде нахмуренных бровей и слегка поджатых губ; Чжунли тяжело вздохнул, закрывая глаза.       Последний кусочек паззла встал ровно на место вместе с нахлынувшей на неё волной успокоения, давившего тяжёлым одеялом холодной ночью — она запомнила это спокойствие, когда прижималась щекой к гладкому камню статуи архонта, вознося молитвы и залечивая раны. Тогда по порезам и царапинам будто кто-то проводил, касаясь пёрышком — щекотка проходила, оставляя после себя только чистую светлую кожу без единого намёка на шрам. Кончики пальцев Чжунли засветились — они, раскалённые добела как металл, словно только что были объяты огнём. Кончики выбивавшихся из-под капюшона прядей налились тёмной охрой и слегка завились — Люмин жадно крала каждый момент, что могла запечатлеть в памяти, как вдруг он открыл глаза.       Как только он коснулся своей обнажённой груди и поймал её в ловушку своего взгляда, Люмин, облизнув пересохшие губы, невольно сглогнула: под его пальцами зажглась ослепительная белизна. Чжунли слегка поморщился — она увидела это боковым зрением в морщинках у его глаз. «Тебе ведь больно», — она послала ему очередной сигнал, не смея отвернуться, — «зачем же ты это делаешь?»       Она не услышала ни хруста, с каким должны были раздвинуться рёбра, ни мясистых звуков погружения в плоть, но вот мгновение — и его рука утонула в этом резавшем глаза свете. Вот ещё одно, и исчезнувшая печать боли на его лице сменилась облегчением, когда она услышала его участившееся дыхание и увидела парившую над ладонью стройную шахматную фигурку, всем видом выдававшую собой ещё одного ферзя.       Люмин прищурила глаза и нашла добрый десяток отличий от той, прежней, что была безжалостно уничтожена, хотя изнутри что-то подсказывало, что не стоило сразу доверять внешним различиям. Наверное, это опять были происки богини: более пристальный взгляд различил пульсацию внутри заключённого в фигурке камня — казалось, что у него было своё сердце. Металл блестел чуть сильнее и заключал в себе нечто похожее на частичку кубика гео гипостазиса. Во взгляде Чжунли, направленном только на неё, не было больше того раздражения, что рассыпалось мельчайшими частицами.       — Люмин, — спросил он, — чего ты хочешь больше всего на свете?       На этот вопрос её подмывало сразу ответить: «Чтобы всё было как прежде», но она поймала себя на этой мысли прежде, чем она вырвалась наружу. А что именно такое было «как прежде»? Сколько лет назад оно существовало? Может быть, вчера? Или пятьсот лет до него? Она устала от того, с каким трудом ей давалось стремление к давно оставленному позади прошлому, когда она не была втянута в хаос совершенно незнакомого мира, но с ужасом Люмин осознала, что не могла больше называть Тейват на «Вы» и, помахав шляпкой, захлопнуть за собой его двери. Люди были её домом, и всё это «прежде» заключалось только в родном брате, которого у неё бессовестно украли.       — Я хочу восстановить справедливость, — её губы двигались беззвучно и неуверенно, но она явно слышала свой голос, в котором не было ни грамма сомнения. — Я хочу выиграть. Хочу, чтобы эти кошмары прекратились.       — Любой ценой?       — Той, которой я смогу заплатить.       Чжунли улыбнулся, и фигурка на его ладони завторила ему слабой оранжевой вспышкой:       — Мне хочется задать тебе тысячи вопросов, потому что мне кажется, что ты знаешь больше, чем я, даже несмотря на то, что моя жизнь была очень долгой.       — «Есть и будет». Ты проживёшь ещё точно такую же, — Люмин облизнула пересохшие губы и не смогла удержаться от того, чтобы снова не попробовать дотянуться до башенки. Чжунли качнул ладонью — та ускользнула буквально в сантиметре, став причиной её нахмуренных бровей. — У меня такое чувство, будто ты со мной прощаешься.       — А у меня такое, что мне быть рядом столько времени, сколько тебе потребуется.       — Это самая двусмысленная фраза, которую я слышала за свою очень долгую жизнь, — Люмин закатила глаза, исподтишка пытаясь поймать фигурку, но снова потерпела поражение и испытующий взгляд напротив.       — Всё зависит от того ответа, что ты только что мне дала. Ты ведь уже знаешь, что ты хочешь больше всего на свете.       Он протянул ей обе свои ладони: на одной, почти угольной со светившимися трещинами на камне, была её победа; когда на второй, с почти растаявшей чёрной сажей, оставившей под собой на подушечках пальцев мозоли от оружия, не было совершенно ничего. Изнутри что-то подсказывало выбрать первый вариант, самый очевидный и простой, и покончить с этим раз и навсегда.       «У тебя здесь могут быть такие союзники, которые ей даже и не снились. Веришь?»       — Верю, — ответила Люмин и одновременно накрыла обе его ладони своими. Чжунли мягко сжал их и склонил голову вниз. Его волосы на концах всё так же слегка закручивались — Люмин захотелось намотать прядку на палец, посмотреть, будет ли держаться колечко, и не погаснет ли теплившаяся на них охра. Она легонько царапнула по его горячей коже, ожидая разительный контраст между камнем и живой плотью, но почувствовала только мягкую шершавость и переплела свои пальцы с его.       — Я знаю, что делаю правильный выбор, — его слова были едва различимы в грохоте её сердца, отдавашимся в ушах, — но не могу не попросить за него у тебя прощения. Извини, что я втянул тебя во всё это.       — Во всё — что?       — Не держи на меня зла, — её вопрос остался без внимания, будто он его не услышал, но Люмин быстро забыла про странную ремарку, когда перед ней опустился желанный ею шахматный ферзь. Чжунли с неохотой опустил её руки и кивком головы пригласил, мол, вперёд, бери. С благодарностью кивнув, она осторожно коснулась острых углов, проводя по ровным граням — янтарь внутри башенки мигнул в такт её прикосновениям и сомнениям:       — Я хочу, чтобы всё было честно, — задумчиво пробормотала она. Это не ощущалось подарком, который стоило бы принять, отдав взамен только «спасибо». Когда тебе дарили цветок, это было одним, а когда предлагали дом, то где-то глубоко внутри ждали в ответ то же самое. Люмин аккуратно стиснула свой шанс на победу, а затем раскрыла один из кулаков, на котором лежала серебристая фигурка ферзя с бусиной, внутри которой плескался жемчуг. — Закон равного обмена. Выигрывает тот, у кого не останется ничего, кроме самого нужного.       — Обещаю, что буду бережно хранить её, — в его взгляде читалась буря эмоций: как вихрь множества непонятных, так и бесконечная признательность, разгладившая морщинки на лбу. В его больших руках маленькая королева казалась ещё более крошечной, резко контрастируя на фоне текущего по линиям ладоней золота.       — Столько, сколько тебе потребуется, — улыбнулась Люмин в ответ. Чжунли невесомо поцеловал её жемчужную королеву — по щекам разлилось бурными волнами тепло, и она смущённо кашлянула, отводя взгляд, — после чего поднялся и зашёл за её спину. Она удивлённо оглянулась, но ферзь успокаивающе согрел пальцы.       — Тебе пора заканчивать эту партию, — прошептал он сзади ей на ухо, отчего Люмин на душе стало ещё самую чуточку легче. Он никуда не исчез. — В этой истории больше никто не станет пылью. Мой ход ещё не сделан. Пора просыпаться, Люмин.       Чувство, что её обнимали, никуда не пропало даже после того, как нажалась кнопка на часах, и будто по щелчку пальцев на месте напротив вновь появилась безымянная Богиня. Та с явным неудовольствием вздохнула, перебрав ногтями по столу, и жадно сжирала глазами доску. Момент, когда она заметила изменения в расстановке сил, оборвался вместе с клацаньем, но молчание не прервалось. Её глаза забегали между оставшимися фигурками в её арсенале и зажатым в руке ферзём Чжунли.       — Раз взялась, то ходи, — раздражённо процедила она, подпирая щёку рукой. Ей до победы оставалась какая-то пара ходов, но тузу в рукаве вовсе не нужно было ждать. Свои фигуры никто не мог забрать, но ей нужна была та, что должна была стоять на доске.       А должна ли?       — Ходи, — на её макушку кто-то как будто поставил свой подбородок.       — Ходи.       Люмин взяла загнанного в угол короля и за спиной поменяла фигурки в руках местами. Затем разжала кулаки и увидела, как налились кровью глаза Богини, когда она поставила на доску перед пешкой янтарного ферзя вместо Эзера — вкус победы опьянил настолько, что она не смогла сдержать самодовольной насмешки:       — Всё было по обоюдному согласию, — подмигнула она, щелчком опрокидывая уже не угрожавшую никому пешку. Богиня, злобно оскалившись, резко потянулась через всю доску к ней, пытаясь достать: Люмин отшатнулась, в последний момент схватила с доски подаренную фигуру, прижав её к груди, и ахнула, когда её ослепил сгустившийся вокруг медовый свет.       Кто-то вновь обнял её со спины, будто окутывая со всех сторон тёплым просторным одеялом, и разочарованные крики утонули в нём, как в вате, оставшись далеко позади.

***

      Когда Люмин наконец проснулась, она не смогла пошевелиться даже кончиком пальца: еле проморгавшись от кем-то насыпанного в глаза песка от недосыпа, она сморщилась от только пробившегося сквозь листву утреннего солнца, еще не ставшего маслянисто-жёлтым, и различила в непонятном пятне перед собой тёплую корицу сюртука, которым укрыл её в ночь накануне Чжунли. Тот, в свою очередь, дремал рядом с ней, склонив свою голову на её — вот откуда было это фантомное чувство из странного сна. Где-то тягуче запели первые соловьи, аккомпанируя шумному всхрапу Паймон, и Люмин, чувствуя себя в полной безопасности, снова закрыла глаза, игнорируя гулко бившееся сердце.       Она не увидела, как вскоре после этого Чжунли приоткрыл глаза, и, так же удостоверившись, что все продолжали спать, мастерски одной рукой, не державшей её, стряхнул с кончиков пальцев оставшуюся черноту и застегнул распахнутую на груди рубашку.       Люмин слабо стиснула его ладонь, как будто подлавливая его на действии, но он думал только о том, что она сказала ему во сне, в который он так бесцеремонно ворвался.       — Извини, — он подставил плечо так, чтобы было ей удобнее, — других способов помочь тебе я не нашёл. Прости меня за такую глупость.       — Сколько потребуется, — сонно промычала она, неловко прижавшись ближе, и все миллионы «если» превратились в одно-единственное «когда».