А теперь

Солнце нещадно палило, плавило корабль, разогревало дерево, разгоняя всех прочь с палубы, в тень и прохладу. Проникающий в окна мастерской свет ложился на пол ослепительными пятнами, затемнял и сгущал полумрак по углам. Воздух здесь, казалось, тоже загустел, наполненный тяжёлым плотным запахом секса. Жар разгорячённых тел излучался вовне, ещё сильнее нагревая комнату, кожа покрывалась тонкой плёнкой пота, пересохшие губы хватали воздух и с трудом проталкивали его в лёгкие. Казалось, что проявлять хоть какую-то активность в таком испепеляющем жаре невозможно, но два тела двигались навстречу друг другу, то мерно, обманчиво неторопливо, то резко и страстно… Робин мотнула головой, отбрасывая назад волосы, которые лезли в лицо, липли ко влажному лбу. Упёрлась ладонью в грудь Фрэнки и мягко попросила: — Подожди. Фрэнки замер, и теперь липкую жаркую тишину нарушали лишь два тяжёлых дыхания да едва слышный стрёкот встроенных в механическое тело вентиляторов. Без них Фрэнки давно бы сознание потерял от такой жары и такой женщины! А эта женщина заглянула ему в лицо странным взглядом — как будто немного печальным — и проникновенно сообщила: — Так дальше продолжаться не может. Прости, но… Я не могу. Её потемневшие от возбуждения глаза влажно блестели, на смуглых щеках проступал непривычно яркий страстный румянец, губы опухли от поцелуев, и эти губы сейчас говорили Фрэнки: — Это должно прекратиться. Было сложно, но Фрэнки ответил: — Я понимаю. Фрэнки ответил: — Как скажешь. Робин могла бы попросить его сброситься с самой высокой скалы в море, и он ответил бы то же самое. А потом бы пошёл и сбросился. Потому что отказать ей не было никакой возможности, даже если всё внутри него протестовало, отдавалось почти физической болью. Фрэнки осторожно подался назад, чтобы не сделать Робин неприятно, отстранился, отодвинулся. Она подобралась, обхватила руками колени, бросила на него взгляд — такой, одновременно извиняющийся и благодарный. Чтобы прийти в себя, Фрэнки пришлось потереть лицо, взлохматить волосы, испортив очередную чудную причёску, сделать по мастерской несколько судорожных шагов. Горячий туман в голове никак не желал рассеиваться, не пускал связные мысли… — Сейчас… — пробормотал Фрэнки. — Сейчас-сейчас… Подожди… Робин, всё ещё голая и разгорячённая, терпеливо ждала. — Сейчас… — Фрэнки окинул мастерскую безумным взглядом. Он знал здесь каждый уголок, каждый инструмент, мог с закрытыми глазами найти любую деталь вплоть до самого крошечного винтика, но когда рядом оказывалась Робин, он моментально терял возможность соображать. Мозг наконец-то заработал, Фрэнки уверенно шагнул к одному из ящиков и, покопавшись там, вытащил банку без этикетки. Открыл крышку, едва не сорвав резьбу, глянул быстро на Робин и быстро проговорил: — Сейчас я смажу, и всё будет в порядке. — Спасибо, — с чувством поблагодарила Робин. — А то с этим ужасным скрипом совершенно невозможно сосредоточиться. — Подшипник на колене надо поменять, — пробормотал Фрэнки, торопливо проводя необходимое техобслуживание. — И вот это сочленение ещё… Он пошевелил ногой, чтобы смазка разошлась. Скрипа больше не было. — А теперь… — начал Фрэнки. — А теперь! — подхватила Робин, приглашающе распахивая объятия. Банка со смазкой полетела на пол. Солнечные пятна на полу медленно уползали прочь, признавая своё поражение: в комнате стояла такая жара, что солнцу до неё было далеко.