Грезы

      Диппер мерно сопит, уткнувшись носом прямо в подушку. Его вихрастые русые волосы разметались по всей светло-голубой наволочке так, что, будь уверен, когда он встанет, точно будет похож на какаду. А ещё только недавно так громко охал и протяжно стонал, как только соседи выдержали? Спит почти полностью раскрытый, одеяло только задницу прикрывает. Ноги — одна подогнута в колене, как будто бы парень готовится к прыжку или длинной беговой дистанции. Комната выходит на солнечную сторону, так что, когда всё в мире за окном начнёт просыпаться, а стены постепенно приобретать розоватую и оранжевую окраску, совсем-совсем скоро этот паренёк будет по-детски хмуриться во сне из-за прямых солнечных лучей, попадающих точно в курносый нос.       Билл наблюдает за тем, как из-за нежно-розовых штор лицо его парня приобретает персиковый оттенок. Настолько невинным кажется ему этот цвет, настолько мягким представляется вновь и вновь чужая кожа и волосы. Он должен вставать рано, чтобы приготовиться к новому дню, но так не хочется покидать тёплое место, когда рядом спит такой родной и любимый всем сердцем человек. Сайфер проходит по тёмному коридору, почти не издавая звуков. Лишь половица тихо поскрипывает: квартира старая с деревянным полом. Его отражение проносится в зеркале, в которое ещё прошлым вечером смотрелся парень, крутясь и вертясь, словно юла, осматривая со всех сторон новую обновку — жёлтую толстовку. Если бы Диппер был птицей, то сошёл бы за цыпленка. Насколько маленьким и пушистым он тогда показался Биллу. Хотелось его схватить, спрятать у себя за пазухой, согреть и никогда-никогда не отпускать, оберегая от всего опасного. На столе — их совместная фотография в рамочке. Сайфер всего лишь на пару лет старше Диппера, но, побывав на последнем звонке парня, всю дорогу к дому предавался воспоминаниям так, как будто не появлялся в школе больше пяти лет. Тогда Пайнс очень громко, в своей манере, смеялся с чужих школьных историй, охотно рассказывал свои, а после они, будучи только вдвоём, хорошенько отметили выпускной в ванной и с малой каплей алкоголя. Тогда щёки Диппера лишь слегка успели заалеть, но Сайфер уже не мог дождаться, когда же они смогут полноценно напиваться и засыпать в беспамятстве в объятьях друг друга с полным чувством эйфории и свободы.       Мерным бульканьем отозвался вскипевший только что чайник, а в кружке уже дымился ароматный напиток. Кофе по утрам в одиночестве при открытом окне, откуда издавались ранние птичьи песнопения… Действительно прекрасное ощущение. А от осознания того, что буквально за стенкой спит тот, кто дороже тебе всего на свете, утро превращается в сказку. На холодильнике два билета в аэропорт. Полтора года назад они втроём летали в Канаду, вместе с сестрой Пайнс. Вторая близняшка всегда была чрезмерно активной и несносной, и даже с годами она ничуть не менялась, оставаясь такой же активной и жизнерадостной, суматошной и взбалмошной. Может, поэтому Сайферу приглянулся именно спокойный и боязливый до мозга костей трусишка-Диппер?       Солнце окрашивает комнату в золотой. И вот Билл, уже полностью собранный и готовый к работе в офисе, стоит в дверном проёме и всё не может насмотреться на эти длинные светлые ресницы, которые словно блестели на солнце, вбирая в себя все солнечные лучи. На эту складочку между густых бровей, раскрывающую ещё более милую сторону Пайнса, коим он всегда является. Этот слегка вздёрнутый нос и едва ли проглядывающиеся веснушки, которые практически незаметны невооружённому глазу. Но Сайфер старается всегда подмечать детали, ведь хочется запечатлеть в памяти как можно больше моментов, проведённых вместе. Билл хочет знать о Диппере абсолютно всё, вобрать и поглотить его целиком, чтобы они не могли существовать друг без друга, чтобы не могли употребляться раздельно, кроме как с союзом «и». Чтобы всегда и навечно.       Билл осознаёт, что уже как минут пять стоит и в неприкрытую рассматривает своего парня, пока тот спит непробудным сном. Он тут же усмехается, неловко поправляя себе ещё раз черную бабочку и как можно тише и плотнее зашторивая окна. В последний раз сверкнуло колечко на безымянном пальце — такое же, как и у Билла. Солнце теперь пробивалось лишь тоненьким робким лучиком-кисточкой.       «Пусть спит», — подумалось Биллу, и он, напоследок легонько клюнув Пайнса в нос, уходит.