Мои принцессы

      Один летним утром мы высадились на вокзале в Минеральных водах, нагружённые, как заядлые путешественники, пятью сумками. И, побродив поискав маршрутку, сели-таки в такси и уехали под весёлый говорок таксиста Петра в санаторий, где нам две недели полагалось отдыхать.       В поезде мы ехали два дня, питались одними огурцами да помидорами да хлестали кипяток, вследствие чего приехали голодные.       Завтрак в санатории поразил нас своим разнообразием. Начальница столовой, высокая, надменная, с коротко стриженными чёрными волосами, усадила нас за стол. Он был уже накрыт, хотя нам не подали ещё большей части блюд. В середине его высилось блюдо на ножке, полное хлеба: тонко резанного, разного. Был тут и чёрный, и с отрубями, и буханка белого. Лежало блюдце с положенными в него кусочками масла. Стояла маленькая солонка, полная соли, и прозрачная пластиковая рамка, в которую вложили листок с нашими фамилиями, и даже салфетки! На другом конце стояли большие, но низкие чашки под чай.       Нас накормили кашей, ещё чем-то и гарниром, налили по целой кружке чая, и мы сами намазали хлеб маслом и с аппетитом съели это. Но если мама восторгалась, что ей наконец-то не надо готовить, я ела и стопка тарелок передо мною быстро росла.       Я, малоежка, в которую порой не затолкаешь и одной тарелки, съела две да ещё и с хлебом! Родители были немало удивлены.       Пока ела, я глядела на стол перед нами. Вначале обзор мне закрывала широкая, одетая в чёрную футболку и с косой женщина, из-за которой порой мелькало смуглое шаловливое личико. Рядом с этим шаловливым личиком сидела женщина и намазывала масло на хлеб. Женщина это была статная, полная, в широком разноцветном платье, рыжая, с хвостом. Перед нею сидела и о чём-то всё пищала ещё девушка – тоже смуглая, с истинно африканской шевелюрой, забранной в хвост.       Признаться сказать, я вначале думала, что это няня девочек. Так уж она старательно, сама всё пробуя прямо из их тарелок, уговаривала их хоть немного поесть. И если девочка, чьё шаловливое лицо иногда показывалось из-за спины другой женщины, держала в руке бутерброд с маслом и, бывало, даже откусывала от него, то та маленькая, с хвостиком, всё мотала головой, чем злила маму.       И так было изо дня в день.       Уже даже барышни, разносящие тарелки и разливавшие суп, были озабочены этим. Они уж предлагали готовить на этих принцесс отдельно, только бы они что-нибудь ели. Мать их усмехалась, слегка запрокидывала голову, чтобы видеть их лица, и мотала головою – сама им в номере отварит.       Особенно была этим озабочена Таня. Она была очень добрая: только морщилась, если что не так, и давала ещё компоту в обед, выдавала детям, бывшим здесь в лагере, ещё булок, раздавала лишние порции. Была она невысокой худенькой женщиной с русыми, даже матового какого-то цвета волосами, забранными заколкой на затылке, и с кривой чёлкой. Широкий передник стягивал её, топорщилась рубашка, помятая была юбка. И ещё была озабочена старая женщина. В широкой блузе, отливающей золотистым, и серым, и коричневым цветом, в стягивающей её юбке, в схватывающем переднике, она была ко всем требовательна, просила говорить своё меню без бумажки и сетовала, что у неё, старухи, память лучше, чем у молодых. Однажды она даже сказала: «Ваша память – это я». Озабочена была и начальница столовой, та надменная женщина с короткой стрижкой, встретившая нас в первый день. Она, смотрящаяся в униформе всех столовских работников, как смотрелась бы в щёгольском брючном костюме, тоже предлагала готовить на них отдельно – но все они получали отказ.       Как-то в один день она пришла с контейнером, усадила девочек и достала из него сосиски и варёные яйца. Но даже это, приготовленное им мамой, девочки поели плохо и с помощью её уговоров и окриков, в которых уже слышалась злость.       Я же, проголодавшись в поезде, первые несколько дней ела всё подряд. Могла выйти с завтрака, набив брюхо, но стоило мне чуть-чуть пройти по лестнице, подышать воздухом, и всё, голод опять приходил.       Как-то незаметно они стали для меня принцессами. Я, склонная, как институтка, к обожанию, стала за ними наблюдать.       Девочки были совсем разные: Каринэ, старшая, более послушная, привязанная к маме; младшая же её сестра Маринэ оказалась игривой, упрямой и шумной. К тому же внешне они были тоже разные – разные овал лица, фигура, глаза у Маринэ были тусклые, чисто чёрные, у Каринэ же они блестели; и – причёски: их кудрявые волосы заплетались во всевозможные причёски.       Однажды их мама, имени которой я так и не узнала, так разозлилась, что выгнала Маринэ из столовой. И та ушла, ступая своими тоненькими ножками, обтянутыми кожей косточками, ушагала в свой корпус.       Как-то мы все были на ванне. Я в кои-то веки нежилась в ней, заполненной каштаном, и гоняла пену, воздушную, большую. За стенкой лежала мама. Если я была в купальнике, то она лежала голышом в зелёной, яркой, без намёка на пенку воде.       Послышались громкие детские голоса и взрослый голос, на них покрикивающий. Я сразу почувствовала, что это мои принцессы. Маринэ пискнула: «Вода мне по шею», и я почти не сомневаюсь, что в ванну она даже не ложилась. Мать на неё прикрикнула. Так и слышался попеременно голос то одной, то другой, то их мамы, бдящей, как орёл над всем Железноводском, над ними одними. Уже когда я вылезла из ванны, влезла в сланцы и отряхнулась от пены, мама позвала меня посмотреть, как она лежит. Тогда-то я и узнала, что лежит она в зелёной ванне.       Я вышла из своего закутка и, прежде чем подошла к своей маме, столкнулась с удивлёнными глазами мамы моих принцесс. Но я тут же отвела взгляд, смутилась, потому что была в одном купальнике и полненькая, с целлюлитом на ногах и округлым снизу животиком, и стала нарочито весело разговаривать с мамой.       Я очень тосковала, когда мои принцессы не приходили. Так как я не люблю, когда кто-нибудь лезет в душу, то всегда отговариваюсь внешними признаками – плохое настроение? Ну так это не потому, что что-то у меня самой не так, это просто мои принцессы не пришли, вот я и грущу. Родители всегда верят. Вот и тогда они поверили, стали подбадривать. Я ела долго, тщательно всё пережёвывая и большими порциями, а потому меня почти каждый раз оставляли доедать и сами уходили сидеть на скамейках перед столовой. Я же доедала, брала сумку, если она со мой была, задвигала за всех нас стулья, брала фрукты, если были, и шла к ним на улицу. Так и в тот раз я с полными руками бананов уже подошла к дверям, когда прямо на меня двинулась мама, ведущая моих принцесс.       Что говорить, тоска моя усилилась. Я чуть не хныкала, подойдя к родителям, и, отдав фрукты маме в сумку, привалилась к маминому плечу и уже совсем захныкала. Мама сердилась, но так как я не отодвигалась и всё равно всё делала по-своему, стала разговаривать с папой. И в самом деле – тоска моя была не такая сильная, как я пыталась её показать. Но делала я это непроизвольно. Оно само так получалось каждый раз.       Была у нас в санатории ещё одна девочка – Маргарита. Мама её, полная, рыжая, рябоватая женщина, ходила в юбке до пола и в куртке из плотной ткани, какую носила и моя мама. Дочка же у неё была чистый ангельчик, хотя и невероятно вредная. Прямо как я. Маргарите было лет семь, и потому с моими принцессами она дружила. Я же, пятнадцатилетняя лошадь, в их компанию не вписывалась.       Как-то они все вместе: мои принцессы, их мама и Маргарита – шли с массажа, нагруженные санаторными книжками и голубыми медицинскими простынками. Правда я думаю, что шли они вначале одни, а потом за ними уже и Маргаритка увязалась. Разговаривала с нею почему-то их мама. А Маргаритка, поджимая тоненькие губки, заглядывала ей в лицо и спрашивала: «Где они живут?» Мама их отвечала: «Недалеко, в Кисловодске».       И потому потом, когда мои принцессы с мамой уже уехали из санатория, а мы с родителями поехали в Кисловодск на экскурсию, я вглядывалась в лица всех рыжеволосых женщин, надеясь, что встречу их. Но я их так и не встретила.       Вообще, о жизни моих принцесс и их мамы я знала мало. Только однажды, оставшись опять одна за всем столом, я стала прислушиваться к разговору их мамы с соседкой по столу. Девочки к тому моменту уже ушли. Столовая почти полностью опустела.       Говорила их мама о чём-то с претензией, наклоняясь к самому лицу соседки и стуча всё себя по груди.       – Я живу с его детьми, ничего не требую, а они… – Дальше её слова заглушили разговоры с остальным столов, и я больше ничего не услышала.       Их мама – женщина красивая, это невозможно отрицать. И, наверное, в гневе красивая.       Под конец уже их отдыха у меня установилась странная связь с Каринэ. Мы с нею ни разу не говорили, она даже, я уверена, не знала, как меня зовут. Но сидели мы друг напротив друга, и только та женщина в чёрной футболке иногда садилась между нами. Но когда она уходила, мы с Каринэ оставались лицом к лицу и глядели подолгу друг другу в глаза – кто кого пересмотрит.       Я сначала пугалась этого. Не люблю я смотреть в глаза. Я глядела, хлебая суп, она же прикладывая к губам бутерброд.       Но однажды случилось страшное. Утром их соседка по столу не пришла на завтрак. Девочек тоже не было. Пришла одна их мама в своём широком платье. На чёрном фоне высекались разноцветные – ярко-розовые, оранжевые, жёлтые – треугольники, похожие на кристаллы. Были у неё ещё серёжки и подвеска. Золотые, они были частью одного гарнитура и представляли собой круги, в которых была выведена капля, касающаяся круга.       Уже заканчивался завтрак, я пила горячий чай, когда к их столу подошла Таня. Таня всегда беспокоилась, если кто-то не приходил, и в этот раз она тоже забеспокоилась. Правда сначала она спросила у длинноносой, светловолосой, тощей женщины, сидящей за первым столом, что случилось. Наверное, они жили в одном номере. И та женщина ей ответила, что её соседка сразу после завтрака уезжает. Странно – я её видела даже после обеда, на который она тоже не пришла. Тогда-то Таня, вооружившись большими ножницами, вынула из пластиковой рамке листок, отрезала самый низ, где была написана фамилия, и смяла его. Мама моих принцесс как обычно улыбнулась.       Не помню, в тот или другой день, их мама включила телефон, чтобы посмотреть время. На экране время высветилось и высветилась ещё заставка. Как и у любой матери, у неё на заставке стояли её дети. Маринэ и Каринэ на новогодней ёлке, одетые в бардовые платья в горошек, обнимающие друг друга за плечи и улыбающиеся; волосы ни у той, ни у другой не были собраны и кругом торчали вокруг головы.       После же обеда, стоило моим принцессам с мамой уйти, Таня подошла опять к их столу, вынула оставшийся листик и смяла его.       У меня как землю из-под ног выбили. Мои принцессы уезжают? Я их больше никогда не увижу? Я готовы была плакать, что почти и сделала, выйдя из столовой.       И вот в тот же день, после ароматерапии, на которой я сладко вздремнула, обо всём забыв, мы с мамой вышли подышать свежим воздухом и сели на скамеечку. Солнце видно не было, но всё вокруг было залито ярким белым светом. Всё – и асфальт, и деревья, и здание администрации, с полностью заслеплёнными электрическими часами. И тут я увидела: мои принцессы, Маринэ и Каринэ, как змейки, одетые в зелёные купальнички и влезшие в прозрачные спасательные круги, бегали у входа, подбегая к серебристой машине с открытым багажником, стоящей у самого шлагбаума.       И тут я в самом деле чуть не разревелась.       Их мама ходила за лечебным корпусом вдоль забора, из-за которого высоко поднимались деревья, и пыталась кому-то дозвониться.       Я не стала дожидаться, когда они совсем уедут. Наверное, они сначала поедут не домой, а на озеро. И мы с мамой ушли в номер, завалилась там на кровать и продолжили спать, так как полчаса дрёмы на ароматерапии не дело.       Первые дни после их отъезда я очень тосковала. Мне не хватало их писка с соседнего стола, той комедии, которую они тут устраивали и которую можно было смотреть как в телевизоре.       Но стол пустым простоял недолго. За него усадили женщину, толстую, как бочку, в плиссированном платье и короткой курточке, и её самых обычных детей. Я с отвращением поглядывала на них в первый день, а во второй уже и вовсе старалась смотреть только в свою тарелку или в худшем случае – на пустой стул, стоящий напротив меня.       Я была оскорблена в лучших своих чувствах.