Изменения

Чжан Цилин вернулся из-за бронзовых врат изменившимся. Больше не было его редких улыбок и сказанных вовремя слов, которые можно было воспринять как шутку. Он больше ничего не объяснял любопытствующим друзьям, предпочитая, как и в первые дни знакомства, в гробовом молчании отсиживаться в стороне от всех, игнорировать людей и сражаться с таким остервенением, которого раньше никто никогда не видел. Но больше всего У Се поразило даже не это – в конце концов он тоже за все эти десять лет изменился, и не таил ложных ожиданий, что друг останется прежним, пережив такое страшное испытание. На переносице у Сяогэ появилась родинка, тёмная и отчётливо заметная. Она притягивала взгляд даже не тем, что её никогда не было – а тем, что У Се даже мысли не мог допустить, что она могла появиться у такого бессмертного Чжан Цилиня с его волшебной кровью. Ведь они, по своей сути, доброкачественные опухоли, и новые родинки могут появляться тогда, когда иммунитет организма на грани. Ещё у Сяогэ меж бровей появился рубленый шрам, такой никогда не разгладится, особенно если постоянно хмуриться, как он делает даже сейчас, когда У Се так пристально и с ярко выраженным беспокойством разглядывает его лицо, пытаясь найти признаки тяжело проведённого времени за вратами. – Что такое? – спрашивает Сяогэ, и, кажется, он вообще заговорил впервые за эти несколько дней. Голос хриплый и тихий, но У Се достаточно даже шевеления его губ, чтобы разобрать слова. Даже тьма ночи и едва тлеющие угли костра, возле которого они сидят, не помешают этому. Вместо того, чтобы как обычно объяснять словами всё, что лежало на сердце, У Се придвигается ближе, прижимается бедром к бедру и очень медленно поднимает ладонь, желая прикоснуться. Ему не страшно, даже если Сяогэ перехватит его руку или отобьёт в сторону – даже такой минимальный контакт лучше, чем кидать взгляды издалека. Но Чжан Цилин лишь сильнее хмурится, ощутимо напрягается так, словно прямо сейчас хочет сорваться с места и сбежать в лесную тьму, и шрам меж его чёрных бровей собирается в складку. У Се прикасается к ней осторожно и нежно. Кожа такая ледяная, словно Братец всё ещё находится там, где-то в холоде, и никак не может согреться, а вот его взгляд, который видно между пальцев, внезапно теплеет. – Случайно задело, – тихо говорит он, словно извиняясь. – Не больно. – Тебе всё «не больно», – ворчит У Се, старательно, но мягко проглаживая пальцем шрам, опускаясь ниже на переносицу и возвращаясь обратно. Уголки губ Чжан Цилиня чуть шевелятся в подобии той улыбки, которая у него когда-то была. Даже от такого маленького прогресса глупое сердце У Се тает. Волшебный момент, которым хочется наслаждаться долгое время – Сяогэ никуда не убегает, позволяет касаться своего лица и более того – всё ещё держит уголки губ приподнятыми. И шрам наконец разглаживается, оставаясь ямочкой меж бровей. Если опустить чёлку, как обычно, то его совсем не будет видно. У Се, довольный результатом, перестаёт его гладить – скользит ниже и нежно прикасается к тёмному пятнышку. Сяогэ чуть приподнимает брови, молча спрашивая, что там такое. Наверное, и правда сам не знает, ему некогда себя в зеркало разглядывать. – Родинка, – поясняет парень. – Её раньше не было. Сяогэ неопределённо пожимает плечами. Что-то вроде: «Теперь есть, и что с того». У Се в отчаянном порыве так хочется дать ему подзатыльник за то, что как не берёг, так и до сих пор не бережёт себя, но это слишком глупо, поэтому он двумя руками щипает его за щёки и тянет их в разные стороны, ворча о том, какой же он дурак, что заставляет переживать за себя своих братьев даже тогда, когда нет непосредственной опасности – наверняка даже не вспоминал про них ни разу, ведь если бы вспомнил, тогда бы не подставлялся под удары, и вообще… Такое выплёскивание мимолётного раздражения заставляет Братца поспешно высвободиться, перехватив шаловливые руки. Не отпуская их, он смотрит в глаза У Се прямо, и на его лице что-то вроде насмешки, но она быстро сменяется нежной тоской. Такой, от которой щемит в груди из-за желания обнять его очень сильно и больше ни за какие ворота не выпускать. – Скучал, – просто и честно говорит он, и в одном этом слове столько чувств, что это заставляет У Се задохнуться, словно от сильного удара или падения в воду. – Сяогэ… – он слышит, как собственный голос дрожит от сдерживаемых эмоций, а глаза начинает предательски щипать. Он не придумывает ничего лучше, чем податься вперёд и уткнуться носом в крепкое плечо Братца, который от неожиданности выпустил его руки из своих. Мгновения текли, и нужно было разрывать эти неловкие объятия, но тут, словно наконец сообразив, что нужно сделать, Чжан Цилин обнял его в ответ. Да так крепко, словно планировал держать У Се в кольце своих рук по меньшей мере вечность. Словно и этого было мало, Братец повернул голову, немного повозился, отодвигая лицом воротник куртки, и вжался холодным носом в горячую шею. Выдохнул удовлетворённо, словно всё это время боялся, что возвращение всего лишь окажется реалистичным видением измученного болью и тоской разума. Угли почти дотлели, на горизонте медленно светало, звёзды одна за другой гасли, а они всё сидели, крепко прижавшись друг к другу. У Се успокаивающе гладил Сяогэ по скрытому капюшоном затылку, и чувствовал тёплое дыхание на своей шее с растекающимся по всему телу удовлетворением. Сбоку раздались знакомые шаги. Панцзы, едва проснувшийся и едва продравший глаза, сгрёб обоих в свои объятия, такой большой, приятно тёплый после сна. Прижал к себе, делясь этим теплом со своей семьёй, а они высвободили руки и обняли его в ответ. Несмотря на произошедшие с ними всеми изменения, Железный Треугольник соединился вновь. Теперь всё было правильно.