солнца свет и сердца звук

***

«Роса рассветная Светлее светлого, А в ней живет поверье диких трав. У века каждого На зверя страшного Найдется свой однажды волкодав.» Мельница — Волкодав ©

Ольге — девять. Дом кузнеца — самый обыкновенный, только на плетени перед входом красуются не горшки с рушниками, а подковы и плуги на продажу. Лес начинается сразу за полем, сначала светлый и вкусно пахнущий прошлогодней листвой, обманчиво-солнечный, а потом, от оврага — все темнее и темнее. Ходить туда не запрещают — хотя бы потому, что запрет для Игоря означает прямой приказ пойти и сделать самую большую глупость из возможных, да еще и друзей подбить на то же самое. Другое дело, ничего интересного там нет, лес и лес, сыростью пахнет и грибами несъедобными. За ту неделю, что Ольга прожила в семье дяди, у нее появилось другое любимое место. За деревней, если пройти немного в лес, а от оврага повернуть вправо, бьет из земли холодный родник, и шум воды здорово отвлекает от всех житейских проблем. Не то, чтобы этих проблем у Ольги много: вроде хорошо все, и двоюродный брат Игорь — на два года ее старше — не дурак, а если и хулиган, то беззлобный, и дядя Федор с тетей Еленой — люди хорошие, сразу видно. И в кузнице, где ее пристроили помогать, всегда тепло, не сыро и рыбой не воняет, не то что на городском рынке, где она помогала маме. Здесь пахнет железом и жаром, копоть оседает на потолке и коже, и искры летят из горна. Фартук кузнеца — тяжёлый, из толстой тёмной потрескавшейся ткани, что защищает от жара плавильни и брызг раскалённого металла — пока ей не доверяют, но смотреть на работу взрослых тоже интересно. И все здесь ново, и даже нравится, но иногда такая горечь берет, что слезы сами из глаз льются. Вот и сегодня, закончив помогать в кузнице, Ольга сбегает к роднику выплакаться в полную силу, чтобы никто не видел, и так торопится, что не сразу замечает, что она здесь не одна. У воды сидит девочка, и в первое мгновение Оле кажется, что так, должно быть, выглядела бы дочь Дажьбога — светлая, лучистая, с застывшим закатным солнцем в волосах, что ярче жидкого металла в кузнице. Встретившись взглядами, они не произносят ни слова: девочка, кажется, боится ее, а Оля, с опухшим от слез носом, в разговор первой не рвется. Видно, что незнакомка очень хочет уйти, но не знает, вежливо это или нет. Оля и сама бы от себя ушла, если могла бы. Она отчаянно ищет, за что бы зацепиться взглядом, и тут видит у девочки корзинку, наполненную ворохом незнакомой ей травы. — А что ты собираешь? — Медвежью ягоду, — как само собой разумеющееся, отвечает незнакомка. — Нужно именно здесь, близь воды. Ольга, как девочка городская, в подобных тонкостях никогда не разбиралась, и ни про какую медвежью ягоду не слышала, только про волчью, ядовитую, о чем новой знакомой и сообщает. — Ну, это толокнянка или мучница, ее по-разному называют, — объясняет девочка. — Той, что растет на сухой земле, кожу красят, а мне нужно именно отсюда, у воды, она пойдет на снадобья. — А, — тянет Ольга, — ну, теперь буду знать. — Я Софья, — собеседница поднимается и отряхивает вышитую сорочку. — Внучка Марфы-знахарки. А ты чего здесь? Она не договаривает «плачешь одна», но посыл, безусловно, угадывается. — Ольга. Я недавно здесь, у кузнеца живу. Она не говорит больше ничего: ни про дурные сны, в которых горит любимый ею город, ни про скачущих во весь опор новгородцев — прямо в толпу, не сбавляя хода. Огня их лошади боялись, а люд честной давить — нет. После, ей нравилось воображать, что дружина новгородского захватчика до сих пор ее разыскивает, как и всех родичей дружины старых князей. Тогда все обретало смысл — и оставленный дом, и пропавшая во время штурма мама — она, разумеется, жива, только скрывается, может, у своей родни далеко-далеко на юге? А как же иначе? А Оле нужно сидеть в деревне у дяди, которого она никогда до этого в лицо и не видела, и носа не высовывать. Здесь, в землях уличей, ее точно искать не станут. Софья склоняет голову набок; несколько рыжих прядок, выпутавшихся из косичек, падают ей на глаза, и она заправляет непослушные волосы за уши. — Знаешь, если ты очень сильно скучаешь по кому-то, подожди осени. — Что? С чего это? Только недавно червень* пришел, до осени — тьма тьмущая, о чем она толкует? — Попросишь у перелетных птиц передать им весточку, — мягко улыбается Софья. Вблизи Ольга замечает у нее на щеках веснушки, а на светлой коже предплечий — красные пятнышки, как от ожога крапивой. — Как ты поняла, что я… — Я тоже без родителей живу, только с бабушкой. Но я — давно, привыкла, а тебе правда поможет, если осенью у птиц попросишь. Они полетят на ту сторону, за облака, в Ирий-сад,** и найдут там твоих родителей. — Правда? Откуда ты знаешь? — Мне бабушка рассказывала, а она все знает, — просто отвечает Соня, усаживаясь обратно на траву. Ольга садится рядом и тянется за толокнянкой, чтобы чем-то занять руки и заодно помочь новой знакомой. — В Ирий-саду есть большое древо, — продолжает рассказывать Софья мягко, певуче, перекликаясь со звоном родниковой воды, — и еще там теплое море с бесконечным летом, где ни зимы, ни ночи никогда не бывает. И каждого хорошего человека там ждут колодцы с чистой ключевой водой, и цветы яркие-яркие, и молодильные яблоки зреют, и птицы поют. Соня пересказывает ей предание про ключи от Ирий-сада, и про то, как на держащую их ворону прогневались боги, пока слезы Оли не высыхают, а сноп толокнянки между ними не вырастает такой большой, что заполняет корзинку до самой ручки. — А пойдем, может, завтра на речку купаться? — предлагает Оля, когда новая знакомая собирается домой. Речка Винничка здесь течет тихая, теплая, не в пример мощному Славутичу, к которому она привыкла дома. — Нельзя же еще, Русальная неделя. Дождемся Зеленых святок и тогда пойдем. Увидимся еще, — Соня машет ей рукой на прощание и скрывается в лесной чаще. На следующий день ее новая подруга не приходит. Целый день Ольга ее ждать не может, поэтому оставляет целый ворох толокнянки на видном месте у камней, чтобы Соня забрала траву или оставила какой-нибудь знак взамен. Но наутро трава остается нетронутой, только увядает за ночь. Ольга, когда девочка не появляется и на третий день, решает обратиться к Игорю. Тот, почесав затылок, вспоминает, что подходящая по описанию рыжая девчонка живет в лесу со своей бабкой-травницей, которую все кличут ведьмой и говорят, что по ночам она обращается в птицу, и добавляет, что без большой нужды к ним не ходят. Упреждает, что вокруг их избы голоса мертвых слышатся ночами, и раз у девчонки бабка — ведьма, то и сама она не лучше, и Ольге стоило бы завести дружбу с кем-то из деревни. Ссориться с новообретенным братом Ольга не спешит, поэтому к знахарке отправляется одна, так, чтобы никто не видел. Дом у них и правда диковинный, из темных, почти черных бревен (это позже она узнала, что такой дуб зовется мореным, переродившимся древом, невероятно прочным и дающим силу). Знахарка оказывается совсем не такой страшной, как ей рассказывали. Носит серую домотканую сорочку с вышитыми знаками Велеса на груди и рукавах, синюю понёву, вот только волосы — не покрытые, как следовало женщине ее возраста, а заплетенные в косу — белые, словно снег. Статная пожилая женщина окидывает Ольгу холодным цепким взглядом и кивает головой, разрешая войти. Бронзовый обруч на ее седой голове отражает на мгновение свет от горящего каганца на столе и меркнет. — А вы правда в птицу обращаться умеете? — вырывается у Ольги. — Может и умею, кто знает? — по лицу знахарки ничего не распознать, злится она или шутит. — Ты зачем пришла? За снадобьем каким послали? — Софью давно не встречала, — раз пришла, нужно идти до конца. — А она говорила — здесь живет. — А ты чьих будешь? Не припомню тебя, а я всех детей в деревне принимала. — Федора-кузнеца племянница я, из полян, отец в княжеской дружине служил, а теперь вот… — договорить у нее не получается, горло привычно уже сжимает тисками. — А Софьюшка моя тебе почто? Косы ей смолой мазать будешь, как другие дети? — Зачем? — выдыхает Ольга, не успев задуматься над вопросом. — Они же такие красивые у нее! — Вот и я думаю, зачем? — знахарка кривит тонкие губы в подобии усмешки. — Значит, не будешь? — Не буду, — от запаха сушеных трав у потолка избы Олю тянет чихать, но нельзя, вдруг сонина бабушка еще сильнее от этого разозлится. — И другим не дам. Она не до конца уверена, как собирается исполнять обещанное. В городе ей и драться приходилось, но только с друзьями, на палках, подражая дружинникам, не взаправду; да еще с наглыми котами, таскающими с маминого прилавка мелкую рыбешку. Здесь, если не справится сама, она может попросить помощи у Игоря, но они еще не настолько сдружились, да и в деревне Соню почему-то все избегают. Идиоты. — За домом она, малину собирает, — смягчается знахарка. — Иди, тоже поешь, но чтобы к закату вернулась в деревню. Нечего в темноте по лесу шастать. Увидев Олю, Соня улыбается и откладывает корзинку в сторону. Крапивный ожог у нее на предплечье уже прошел, и теперь под солнцем в пару волосам зажигаются золотистые веснушки. — Ты как меня нашла? — Не сразу, — усевшись рядом, Ольга тянется к кусту и срывает первую ягоду. — Мне твоя бабушка разрешила, не переживай. — Тогда бери те, что пониже, они всегда слаще, — Соня отворачивается к малиновому кусту, все еще улыбаясь. — Правда? — По большей части. — А твоя бабушка правда в птицу умеет обращаться по ночам? Или в деревне небылицы рассказывают? — Правда-правда, — прищурившись, отвечает Соня, и не поймешь — шутит она или серьезно. — А по тебе жук ползет. Ольга ойкает, сбрасывая с рукава букашку, и возвращается к малине. Она все еще не чувствует себя счастливой, но горечь больше не душит так сильно, так больно, и можно дышать чуть глубже. Они с Соней обязательно подружатся — у Оли в этом нет никаких сомнений. На них то и дело заползают муравьи, солнце припекает темную олину макушку, но разговор течет легко, словно они знакомы не один год. Соня улыбается, рассказывая ей что-то о травах и певчих птицах, и этой улыбки хватает на двоих.

***

«За три года траву соткать, Темным волосом вышить путь, Искры все на него собрать — Пальцы болью горят, ну и пусть. Кровь делю на двоих без слов, Почернеют снега к весне, Алой лентой ночных костров Свою душу отдам тебе. Мельница — Огонь ©

Ольге — шестнадцать. Серпень* жарок, в кузнице в такую погоду — не продохнуть, и даже на улице от зноя голова идет кругом. На полях тяжелеют колосья, жужжат на душистых медоносных цветах дикие пчелы. Ольга убирает прилипшие ко лбу волосы назад — короткие, едва ли до подбородка достают, но в такой жаре длиннее носить невозможно, а косички она с детства не любит. — Он думает, я не могу, что я не готов, а это чушь собачья, — горячится Игорь, пиная жухлую траву босой ногой. — Да ты и одна бы справилась, а мы вдвоем уж подавно! Ольга не спорит, но и не соглашается. Федор-кузнец рано утром уехал на ярмарку с товаром и строго наказал без него горна не разжигать, молот не трогать и в огонь не лезть. Игорь, разменявший весной девятнадцатый год, счел это за оскорбление, а Ольга — за возможность поменьше работать и побольше времени провести с Соней, пока еще не созрели хлеба и не началась жатва. — Да я вообще в город уйду! — не утихает Игорь. Девушки в деревне не просто так зовут его Громом, сыном Перуна-громовержца: когда он злится — и правда, словно молнии мечет. Они стоят у плетени, где между жгучей крапивой прячется душистая мята. — Выкую себе меч и пойду на службу! Ольга отрывает от стебелька мяты еще один ароматный листик и кладет его в рот. Уйдет он, конечно. Раз за разом обещает, и все равно остается. И останется — у нее нет никаких сомнений. — А я думала, ты уже себе невесту подыскал. Как же ты в город уйдешь? — И то правда, — вздыхает Игорь. — Но выбрать сложно: вот, на Соню, к примеру, глаз положил, но отговаривают все… Что? Ольге кажется, что сердце замерло у нее в груди, а после забилось так часто и громко, что заглушило все прочие звуки — и птиц, и ветер, и крики малышни у дороги. От свежего вкуса мяты на языке ее тошнит. Как — на Соню? На ее Сонечку? Как будто мало в деревне ладных девушек? — Говорят, мол ведьма она, и внучка ведьмы, и души у нее нет, беги, парень, пока не поздно, — Игорь хмыкает, жуя отобранную у Оли мяту. — Хоть ты скажи, подруга же твоя. — А ты… — она делает выдох, вытирая вспотевшие ладони о рубаху, — ты, Игореш, их послушай и других поищи. Вот хоть бы Пчёлку, дочь красильщика — у нее губы красны, словно ягоды, и щеки живой кровью горят. Лицо Игоря вытягивается, но Оля только плечами пожимает, мол, хотел правды — получай. Смотрит молодой кузнец не на нее, а ей за спину. — Оль… Ольга оборачивается. За плетенью на дороге стоит Соня. Она молчит и смотрит себе под ноги, но по всему ее облику ясно, что слова Оли ее ранили. — Соня, постой, ты… Она не слушает. Соня разворачивается и шагает к лесу, домой; сердце у Ольги ухает в желудок. — Мы же не со зла! — кричит ей вдогонку Игорь. — У тебя губы тоже ничего… — Заткнись! — шипит на него Ольга. — Замолчи. Она догоняет Софью у самого конца деревни, у дорожного камня. — Постой, прошу, Сонечка, дай мне объяснить. — Да чего тут объяснять? Ты же права, — она поворачивается к Ольге, покрасневшая и расстроенная, — Пчёлка — самая красивая девица в деревне, а я — бледная как нежить, словно водяница или плакальщица какая. Не за что просить прощения. — Это не так! Ольгу душат горечь и отчаяние, страх того, что ее слова поняли неправильно. Какая еще водяница? Весь олин мир вокруг нее с самого детства кружится, а она — так о себе! — Ты… ты солнцем поцелованная, а волосы у тебя — живой огонь, я когда первый раз тебя увидела, тогда у источника, решила, ты дитя светлых богов, и до сих пор считаю, что краше тебя нет никого, — частит Ольга. — И Игорь не пытался тебя обидеть, только деревенские сплетни пересказывал, а про Пчёлку я сказала… Почему она такое сказала — вопрос хороший. Стоит Ольге подумать о словах Игоря — и на душе скребут кошки. Да еще какой-то зверь покрупнее рычит внутри, волк, должно быть. Рычит так, словно у нее, Ольги, на Соню какие-то права, что, конечно, большая глупость. — Игорь говорил, что ищет жену, и вспомнил про тебя, а я… — А ты — что? — Соня поднимает на нее взгляд — пронзительно-синий, взволнованный. Резко выдохнув, Ольга прикусывает губу, вытирая вспотевшие ладони о штаны. Чертыхается про себя, замечая на бурой вышитой рубахе следы сажи — давеча выгребала золу в кузнице и забыла вычистить. Стоит теперь перед Соней, чумазая, как черт, и сказать нечего. — Да я — ничего, только вспомнила, как твоя бабушка говорила, что замуж тебя не пустит, чтобы ты ее дело продолжила, — находится Ольга. Они с Марфой-знахаркой и правда вели подобный разговор на прошлые Святки. К тому времени большинство ровесниц Ольги были уже замужними, с детьми или обручены, хотя ей самой такая участь, по счастью, не грозила: не было приданого, и Федор не стремился отпускать из кузницы свою помощницу. «Вот умру я, — сказала тогда знахарка, — живите с Сонюшкой в моем доме и держите хозяйство, и пусть мореный дуб вас от нечистой силы оберегает.» Ольга, сильно удивившись, спросила, разве не хочет Марфа для своей внучки обычной жизни? «Обычной? — горько усмехнулась она. — Это той, где замужние, не успев оправиться от одних родов, тяжелеют новым отпрыском? Где работают до седьмого пота, чтобы прокормить кричащую ораву, и получают затрещины от пьяницы-мужа? С чего вдруг обычная судьба — это хорошая судьба?» Ольге ее слова были по сердцу, но что, если Соня считала иначе? Воздыхательниц у молодого кузнеца в деревне много… — А ты, разве, хочешь? Ну, за Игоря пойти или еще за кого? — Нет, — отвечает Соня, внимательно глядя на нее. — А ты? — И я — нет. Ольга вдруг вспоминает, как Соня учила ее плести венки пару лет назад. Как несколько раз показывала сама, а потом направляла олины руки своими ловкими пальцами, перепачканными в одуванчиковом соке. Ее чудо. Ее солнце. Причина ее смеха и улыбки. Им больше не двенадцать, и Ольга, стоя в нескольких шагах от Сони, не решаясь подойти, понимает это как никогда сильно. Софья хмурится. Оле хочется сцеловать эту ее морщинку между бровей, а потом спуститься ниже — к золоту веснушек и мёду губ. Внутри неприятное, тянущее ожидание — чего угодно, любого знака или знамения, но мир вокруг — намертво застывший в полуденном зное. Очнувшись первой, Соня быстро преодолевает разделяющее их расстояние и прижимает подругу к себе. — Сажей тебя испачкаю, ты чего, — Ольга пытается отстранится, но не тут-то было. Хрупкая на вид Софья обнимает ее крепко, рыжие волосы щекочут щеку. — Я не в обиде на вас с Игорем, — полушепотом делится Соня. — Я просто… не знаю, рада, что ты есть? — И я, — сквозь комок в горле выдавливает Ольга, глубоко вдыхая запах ее волос — полынь и ветер, — я тоже очень рада, что ты есть.

***

«Солнце взойдет в огне, Позовет в дорогу далече, Но не подняться мне, Не лететь к нему да навстречу. Сколько раз я видела пожар-пепелище, Сколько я ночей сна не знала. Сколько мое сердце ошибалось, но все ищет — Да судьбы своей не узнало.» Мельница — Травушка ©

Софье — шестнадцать. Зима приходит неожиданно быстро. Созревают яблоки, наливаются колосья, улетают птицы, а затем, стоит отвлечься всего на мгновение, глядя на дни сквозь пальцы — земля одевается инеем, и приходят Святки. Святочной ночью Соня говорит мало, но внимательно прислушивается к разговорам других гадающих. В доме Пчёлки пахнет горькими травами, калачами в меду и дымом. Все эти запахи перебивают восковые свечи — девушки топят их над огнем и тонкой струйкой через головку ключа вливают в миску с холодной водой, а затем угадывают в очертаниях застывшего воска фигуры и лица. Если воск зацветет цветком — быть скорой свадьбе, если покажется зверь — надо быть осторожной: появится какой-то недруг. Если воск потечет полосками, предстоят дороги и переезды, а ляжет звёздочками — ожидает удача. Это гадание Соне не нравится: ей всегда выпадают птичьи клювы и перья. Закончив с воском, девушки кладут по одной вещице в блюдо — перстень, булавку, брошку, монету, серьгу или наперсток — и накрывают его рушником. Старшая, Уля, запускает руку в блюдо, не глядя, а остальные затягивают поблюдную песню о скорой свадьбе. Соня наблюдает за всеми отстраненно — своих вещей она в блюдо не клала. Ольга, сидящая чуть поодаль от нее, болтает с Пчёлкой — волосы у той как лепестки мака, таких больше ни у кого нет, на то она и дочь красильщика. Уля вытягивает перстенек — Пчёлки, игорева работа — никто и не удивляется, у них двоих и впрямь дело к свадьбе идет. Последнее гадание — самое страшное, но и Соня не из пугливых: в отражении миски с водой нужно через пламя двух свечей увидеть свою судьбу, и она надеется разглядеть там родные карие глаза и острый уголок улыбки. Следующая подблюдная песня сулит болезни и несчастья, и все внимание гадающих приковано к столу и к Уле. Соня ставит миску с водой на лавку и две свечи по обе стороны от нее, наклоняется, вглядывается в свое отражение. Из темноты на нее смотрят два золотых глаза, немигающие, яркие как факелы. Соня отшатывается, тени скачут по стенам светлицы, но никто этого не замечает. В избе душно, дышать нечем, перед глазами стоит видение, и Соню пробирает холодный пот. Она накидывает овчинный тулуп и выходит наружу. Мороз щиплет лицо, кидается пронизывающим до костей ветром под полы рубахи и понёвы. — Сонь, все в порядке? — Ольга выскакивает за ней, как была, без верхней одежды. — Вернись в дом, замерзнешь же! — Соня перехватывает ее теплую руку, как завороженная смотрит на облачко пара от олиного дыхания, — У меня все хорошо, просто хочу лечь пораньше, увидеть вещий сон, — она не договаривает: «надеюсь, я увижу во сне тебя», но Ольга понимающе улыбается. — Я пойду домой, а ты оставайся с девочками. — Проведу тебя? — Зачем? К тому же, холодина такая, а тебе до кузницы три шага, не нужно. — Как скажешь, — Оля сжимает ее пальцы в своих, отпускает и возвращается к гадающим. Сквозь открытую дверь до Сони доносится напев, но она не может вспомнить, что предсказывает новая песня, все мысли занимает видение. Оставшись одна, Софья несколько раз повторяет вслух: «чур меня!», пока немного не успокаивается. Ночь тиха, месяц заливает заснеженные дома и дорогу серебром. Запахи дыма и острого, злого мороза щекочут нос, но воздух тут чист до скрипа, не в пример духоте в избе. Лес за деревней стоит особняком, сосредоточием морока и теней. Соне кажется, что эти тени ползут, дышат и шевелятся, как живые. И что тени падают не в одну сторону, а во все сразу — как огромная стена мрака, расползающаяся из-под сплетенных крон деревьев. Деревня спит, а лес — движется, окутывает ее морозным черным дыханием, обнимает до хруста костей. Бабушка никогда не запрещала ей гулять, ни с Олей, ни с деревенскими девчонками, не сажала под замок. Только одно ее беспокоило: чтобы внучка не ходила ночью в лес одна. Соню пробирает осознанием, что именно это она сейчас и делает. Огоньки спящих домов теряются во мгле, когда Соня доходит до оврага. Месяц прячется за деревьями — тьма кромешная, идти приходится по памяти, даже журчания источника не слыхать — каждый студень*, пока зима лютует, его сковывает льдом. В непроглядном мраке прямо перед ней зажигаются два круглых желтых глаза, и она вскрикивает, бросается бежать, но до деревни уже слишком далеко. Вокруг только черные стволы деревьев, угольно-черное небо и воздух, кажется, тоже — ядовитый и морозный, черный, как вороново крыло. Ничего другого не существует в этом мраке, только холод и пара золотисто-желтых глаз. Софья не помнит, как возвращается домой. Она не уверена, что возвращается.

***

«Я спущу на воду венок со свечою, Так легко, так легко, Чтобы плыл по ручьям, полыньям за тобою Далеко, далеко. В полыньях светит луч, чтоб светил он Высоко, высоко! В том краю, куда я тебя отпустила Далеко, далеко.» Мельница — Далеко ©

Ольге — семнадцать. Катится на масленицу огненное колесо, и месяц лютый, месяц вьюжный сменяется капризным березнем* — то подснежники во льду, то слякоть и размытые дороги. От самых Святок и до проводов жестокой Зимы, они с Соней почти не видятся. Ольга не может понять, в чем провинилась — между ними словно кошка черная пробежала: подруга отвечает с неохотой, первой не заговаривает и в деревню без надобности не заглядывает, но и дома ее никогда нет. Рассудив, что иной причины, кроме ее чувств, ставших слишком очевидными для Софьи, не было, Ольга смиряется. Честно старается не приходить, хоть сердце и тоскует по давней дружбе. Так проходит неделя за неделей, пока в ночь на весеннее равноденствие не случается пожар. Той ночью костры горят у реки и на полях, деревенские девушки кумятся***, сплетают в венках первоцвет с боярышником, но как бы Уля с Пчёлкой Ольгу с собой не звали, она — ни в какую. Спать тоже не ложится, и на запах дыма прибегает первой. Горит дом Даньки, сына кожевенщика. Ольга не успевает задуматься, совпадение это или нет — что именно Данька больше всех задирал Соню, когда они были еще детьми. Она видит знакомую фигурку, черную на полотне жарких язычков пламени. Софья танцует. Танец ее — дикий и страшный, первобытный, ритуальный. Без песен и музыки, только под треск огня, пожирающего бревна и солому, Соня танцует, подняв обе руки к небу, и столп дыма слушается ее, танцует вместе с ней. На Олю она смотрит голодно, родная синева исчезает, сыплются из глаз золотые искры, словно из-под небесного молота Сварога-кузнеца. Ольга силком утаскивает упирающуюся Соню подальше от полыхающей избы, пока не сбежались деревенские. Та шипит и ругается, пламя в ее глазах обжигает даже больнее настоящего, оставшегося позади. Вырвавшись из рук, она сбегает в лес, но не домой — туда ведет другая дорога. Убедившись, что данькиных стариков и его самого спасли из огня, Ольга идет к Марфе-знахарке. Дремлет старый деревянный дом; мох и дикая трава заглушают олины шаги, а в окне пляшет огонек в каганце, бросает тени на стену. Марфа — все та же, седая, уставшая, и руки ее горькой полынью и пряными травами пахнут, и Сонечку она любит пуще всего на свете. Ольге даже не приходится ничего ей объяснять. — Добрался до нее хитрого Чернобога ворон-сын без лица и имени, — вместо приветствия говорит ей Марфа. — Теперь не отпустит, злодей. — Кто? О ком вы говорите? — Ты знаешь, Олечка, что с родителями Сонюшки случилось? — Нет. — Увел и их душегуб лесной, рассорил, — вздыхает знахарка. — Они души друг в друге не чаяли, а как-то раз на новую луну ушли по лесу гулять, и вернулись словно чужие, другие совсем. Дочь моя ушла из дома в тот же день, и отец Софьюшки — за ней, но по разные стороны: зять в лихие люди ушел, разбоем промышлять, а дочка — Сонюшку бросила и в город подалась, ремеслам учиться, да там ее след и канул. — Как это возможно? Кто он, колдун? — Не человек он и не чародей, это лихо здесь было всегда, рыскало по лесу ночью и у всех встречных пробуждало их самые темные, сокровенные желания. В голове Оли щелкает осознанием: Сонечку раньше обижали деревенские хулиганы, и вот она подожгла дом одному из них, самому противному. Сонечка никогда не любила подолгу находиться среди людей, быстро уставала от общения, и вот она ни с кем не заговаривает, только золотыми глазами сверкает недобро. А дальше что будет? — И как нам ей помочь? Вы знали все это время? — Конечно, знала, Олечка. Она с зимы ночует в хлеву, в дом зайти не может, мореный дуб меня от нечистой силы хранит, а эта навь крепко в ней, и не выгнать. — И вы молчали? — Не могу же я свою кровиночку, родную внучку выдать! Я требы богам ставила, Дажьбогу, Мокоши и Ладе, на капище ходила, и все без толку. Одно только средство осталось. — Какое? — Дождаться Русалий и найти зачарованный цветок папоротника. Дать его Соне — он светится, и только его чистый небесный свет может зло прогнать. — Хорошо, — кивает Оля, — я найду. А прямо сейчас мы ничего сделать не можем? — Не все так просто, милая, — Марфа кладет морщинистую руку на олину, несильно сжимает ладонь. — Софьюшка должна сама выбрать свет, должна захотеть прогнать нечестивца. А я боюсь, что этого не будет. — На это мы повлиять не можем, — с неохотой признает Ольга. — Но я сделаю все, что в моих силах. Русальной недели Ольга ждет, как дождя в засушливое лето — дело жизни и смерти, не до шуток уже. Вся нечисть в эти дни выходит из укрытий, русалки в речке переговариваются, напевают чистыми голосами; змейки выползают из нор, самоцветной чешуей блестят. Волколаки и упыри в лесу рыскают; водяные и водяницы поджидают у родника — да мало ли, кто там еще может быть? Поздно вечером, когда парни и девушки уходят к реке плести венки, пускать их на воду со свечой, и жечь костры с песнями и танцами, Оле становится боязно идти в самую чащу одной. Чтобы придать себе решимости, она вспоминает, как прошлой весной по глупости приревновала Соню к Игорю — они о чем-то долго шушукались у калитки — а оказалось, что Соня договаривалась с ним о подарке для Оли — о железной маленькой броши с волчьей головой. Лес темен и страшен. Тени на опушке длинные, словно живые. Между деревьями мелькают болотные огоньки, несчетными желтыми глазами следят за ней. У реки шумно: стучат бубны, поют сопели, гудят струны. Плещется и пляшет молодежь, прославляет богов огня, земли и воды. Ольга уходит в ночь, оставляя позади костры, венки и подружек. Ольга уходит в ночь искать цветок папоротника, не зная, нуждается ли Соня в ее спасении.

***

«Мне бы спать бы и спать на вороньем крыле, Когда чёрные гладкие перья щекочут плечо, Лепестки темноты холодеют в золе, А к полуночи будет от полной луны горячо.» Хелависа — Поверь ©

Софье — шестнадцать. Она открывает глаза и тут же хочет зажмуриться обратно, потому что в лицо ей бьет слепящий белый свет — не лунный и не солнечный. Она в лесу, у источника, над кронами деревьев цветками шиповника разливается холодная заря, а в руках у нее другой цветок — нежно-голубой, белый в сердцевине бутона, живой и дышащий. — Мы так многого добились вместе, — звучит из-за спины вкрадчиво-сладкий голос существа, которое Соня про себя окрестила Птицей. — Ты стала такой свободной, ты отомстила, но мы в самом начале пути! — Я не хочу, — Соня не оборачивается, она знает, кого увидит: рыжие волосы — совсем как у нее — да тонкие черные пальцы с длинными когтями, крылья и вороньи перья там, где у людей — одежда. — Отпусти меня. Она не помнит, как оказалась здесь, у воды. Не помнит, откуда у нее в руках цветок, и почему он светится. Взгляд Сони опускается ниже, и она не сдерживается, вскрикивает, потому что на земле у источника лежит Оля. Руки раскинуты по разные стороны, бледное лицо и ладони в мелких ссадинах и порезах, бело-красная вышиванка испачкана глиною и травою. — Что ты с ней сделал? — восклицает Соня, падая на колени рядом с подругой. — Ты обещал не вредить ни ей, ни Марфе, ты обещал! — Ничего я не сделал, — Птица обходит Софью со спины и оглядывает лежащую Олю. — Вечно вы, смертные, меня злодеем выставляете, а я только помогаю вам раскрыться, темные желания пробудить. Спит твоя защитница, умаялась, пока всю ночь цветок папоротника искала. К слову, убери его подальше, не гневи меня без надобности. Светит, как заполошный. — Уходи, — приказывает Соня, выставив вперед руку с зажатым в ней цветком, ослепляя и обжигая Птицу. — Оставь нас и не возвращайся. Белое жгучее сияние цветка прогоняет его: Птица издает напоследок душераздирающий крик и исчезает, растворяясь в рассветных сумерках лесной чащи. Небо, всего мгновение назад чистое и светло-розовое, темнеет. Собирается гроза. — Оля, Оленька, ты… Подруга морщится, медленно просыпаясь. «Жива, жива и, кажется, здорова,» — бьется в голове Сони. Она бы никогда себе не простила, случись с ней что. Где-то вдали над лесом гремит первый раскат грома, и начинается дождь. — Соня? — открыв глаза, Оля тут же расплывается в уставшей, но искренней улыбке. — Это точно ты? — вдруг спрашивает Софья, похолодев. — Он умел притворяться другими людьми, я не верю… — Точно, — Ольга поднимается на ноги, отряхивает одежду. — Ну что мне сказать, что знаем только мы? Помнишь, ты мне перстенек сделала из одуванчика год или два назад? Цветок, как желтый самоцвет, посередине, а стебелек обвязала вокруг пальца. Я носила его до поздней ночи, пока не изорвался. Маленькое и простое — как монетка в ладони — воспоминание делает Соне еще больнее. Не о дружбе она думала, когда мастерила это одуванчиковое колечко, не о дружбе. — Почему ты вернулась за мной? Я отталкивала тебя, а ты нашла цветок папоротника и спасла меня, — опустив взгляд вниз, Софья замечает, как сияние цветка меркнет, лепестки его выцветают, словно свежевыкрашенная ткань в кипятке. Чем бледнее становится цветок, чем сильнее барабанит по земле дождь. — Сонь, глупостей не говори, — хмурится Оля, — я же… Она замолкает, раздумывая над ответом. В эти мгновения Соня успевает надумать себе много чего — как пугающего, так и в хорошем смысле волнительного. — Мы — это мы, — наконец заканчивает Ольга, пожав плечами. — Лучше тоже скажи что-нибудь, что знаешь только ты? — Ты часто краснеешь, — осторожно произносит Соня, — и говоришь, что это от жара кузнечного горна, но я тебе не верю. — Не веришь? — по лицу Ольги блуждает томная, почти пьяная улыбка. — Почему? — Потому что ты опять краснеешь, а печей я тут не вижу. Сонино сердце стучит громко, заглушая шум дождя в зеленой листве. — Твоя взяла, — Ольга делает шаг вперед, оказываясь совсем близко. — Ни одна кузница не сравнится с жаром твоих волос. Ни одна шутка не вызовет у меня столько радости, как твоя улыбка. Ни одна победа… Софья, уловившая общую мысль, тянется к ней и целует, почти сразу отстраняясь. Губы у Ольги обветренные, лицо мокрое от дождя. — Да, да, я как раз об этом, — в смеющихся карих глазах столько тепла, что Соне хочется плакать. — Не теряйся больше, сердце мое. Ее привлекают ближе, на расстояние вдоха, обняв за талию и запустив пальцы в растрепавшиеся влажные волосы. — Не потеряюсь, я обещаю. Цветок в руке Сони теряет последние искры своей волшебной силы, небо взрывается молнией, и сразу за ней девушек оглушает раскат грома — совсем близко — а вослед ему проливается с новой силой дождь, какие редко бывают на этой земле. Грозная и грозовая, рябиновая, воробьиная ночь,**** обернувшаяся утром. Они промокают до нитки в считанные мгновения, суровый Стрибог поднимает ветер, настоящий ураган, над лесом полыхают зарницы, пущенные рукою Перуна-громовержца. У Ольги холодные пальцы и холодные губы, как и у самой Сони, но они не отстраняются, жмутся друг к другу изо всех сил — за одежду, за руки и плечи — до нервной дрожи, до тихих стонов и всхлипов, заглушенных громовыми раскатами. Отстранившись, Софья запрокидывает голову к небу и смеется, освобожденная. Чувство в груди такое большое, что нет ему названия, нет от него спасения. Соня кричит от восторга, и Ольга вторит ей, пока сумерки перемежаются зарницами и сполохами. Отсмеявшись, накричавшись, они снова находят друг друга, поцелуи их нежны и желанны, и сильна рябиновая ночь, обратившаяся рассветом.