На крючке

      Странные мы всё-таки, люди. Мы можем любить кого-то, и всё равно выбирать попрощаться с ними. Можем скучать по человеку каждый день, и всё равно радоваться тому, что его больше нет в нашей жизни. Мы может привыкнуть к смерти, и всё равно, в глубине души надеемся на чудо, что в душе всколыхнется. Дениса поймала на крючок как раз та самая надежда, точнее её жалкая крупица, которая в нём осталась. — Ты сам-то православный?       На вопрос стрёмного мужика из «трансфера», куда они пёрлись на духовный recharge отвечал вкрадчиво, но вроде как честно. Во что ему, блядь, верить? В чудо? В Бога? Или может быть в мифическое исцеление, о котором ему так сладко пели в уши? — Агностик.       Хуйня. Это всё была хуйня.       Денис боялся будущего, как огня, находясь в говёных реалиях современного мира. А всё почему? Может потому, что у него его и не было вовсе, этого будущего? — Это всё, конец, понимаешь? Неоперабелен я, химия не поможет, дай мне помереть спокойно!       Умирать Титову было не страшно, вопрос в том, хотел ли он этого? Нет! Умирать ему точно не хотелось. Врачи не давали ему никаких шансов дожить даже до двадцати пяти, а ему уже двадцать восемь. Чудо? Хуй знает, больше похоже на чей-то проёб. Не сошлись прогнозы. — Не бойся ничего и страх отступит. Ему просто станет скучно с тобой и он уйдет к другим, к нуждающимся. А ты, — ты находись в моменте. Почувствуй его тишину, расслабься, растворись в нём, не думая ни о чём тебя не касающемся, — такие речи пытался задвигать ему психолог, но для Дениса это было что-то вроде стёба, пустой болтовни или издевательства. — Что ты вообще несешь? Я не сегодня-завтра сдохну, а ты мне говоришь «не бойся!»? У меня рак, Наташа, очнись! — Да нет, Денис, это ты очнись. Смерть не имеет к нам никакого отношения. Пока мы живы, смерти ещё нет. Когда смерть наступает, нас уже нет, помни об этом.       После этих слов его как-то попустило, но к психологу он больше не ходил. Кроить мозги добровольно было сродни пытке, на это он добровольно больше не подписывался. Но, когда мать упрашивала его съездить в монастырь под Архангельском, он всё-таки согласился. Почему? Да потому что она даже мёртвого заебёт!       Решение тогда к нему пришло спонтанное, молниеносное. Если чуда не случится, приедет, пару тройку дорог раскатает, полбутылки водки всадит, а под конец можно будет и таблетками закинутся и всё, баста. А что, если он уже ну, всё, с задачами на жизнь справился. Какого-никакого даже успеха добился, «TrueTok» запустил, сотни кодов придумал, десятки программ апгрейднул, какой-никакой правды людям помог добиться с помощью приложения своего, работу людям дал. Себя правда не спас, но это ведь и не от него зависело.       Пару зиплоков с коксом было в офисе, ещё парочка дома, так, на всякий. И выход был как раз в одном из них. Он не то, чтобы юзал, так, чисто напряг сбить, когда совсем всё заебало. Да, и чего уж там, он таблетки горстями каждый день жрал, чтобы от болевого шок не отъехать, когда голова начинала сбой давать, главное всё сделать правильно, главное не проебаться.       Спойлер: не получилось, проебался ты, Дениска-редиска, ещё как проебался!       Он уверен, что люди не знают где правда, а где ложь. Это скорее мировоззрение человека и разное восприятие мира. У них у всех оно было разное, что у Дена, что у Софы, что у Макса с Элей, только Катя его понимала и лишних вопросов не спрашивала. И где они теперь, в ебучех Топях, из которых выход только один, и это не в Москву, к маме, к прежней жизни, нет. Выход был только на кладбище. — S'il vous plaît!       Даже когда он был уже в невминозе, бегая в луопардовой шубе с двухстволкой наперевес, Денису хотелось верить, что всё ещё можно исправить, ещё можно вернуться, спастись. И Соню с Максом спасти. Не отдаст. Никому он их не отдаст, ни Хозяину, ни ведьме-Аринке. Жаль, понял он поздно, что спрашивать его никто не будет. Без спроса заберут, всё, за что он так цеплялся, за крючки его, нержавеющие, по одному выдернут, а его самого и так в бараний рог скрутят.       Один за другим их с корнём вырывали, за блесна дергали. — Пиздец мне, всем пиздец!       За несколько минут до конца, он нашел в себе одну глубокую мысль, которую держал на подкорке долгое время, вот и сейчас ему стоило за неё ухватиться: «иногда ты думаешь, что хочешь исчезнуть, но на самом деле, ты просто хочешь, чтобы тебя нашли».       И это пронзило Титова.       Точка невозврата была положена где-то в песчаном овраге, около берега той самой злоебучей речки, куда сбрасывали отходы из Алябьевского комбината. Он отчаянно пытался вспомнить мамин номер, но цифры крутились в голове бессвязным месивом, он вводил их по очереди, набирал, слушал, пока телефон не зазвонил. — Алло, Денечка, здравствуй, — такой родной, трепетный голос обращался к нему, пока к горлу подступал ком. Дозвонился, что-ли? — Привет, мам. Откуда у тебя этот номер?       Голос едва заметно дрогнул, а мозг выдал какую-то херню. Не об этом надо было спрашивать у мамы, Дэн. — Это не важно, как ты себя чувствуешь? — волнуется, как всегда. Эх, мама, как бы ему хотелось сказать правду, обо всё сказать, а не вот это вот всё, но вместо этого он чуть прикрыв глаза, отвечает: — Я в порядке, вообще. Ты прикинь, это сработало всё, реально. Монастырь этот. — Денис, тебе что-то пришлось для этого сделать? — в её голосе слышно волнение и сталь, такая же, как из детства, он помнит. Она всегда говорила так же, когда он где-нибудь проебывался, шкодил. Ох, как ему хотелось закричать: «Пришлось!». Но, как теперь в таком признаться-то? — Да ничего не пришлось. Я, наверное, тут ещё побуду, хорошо мне здесь, — пиздёж, откровенный пиздёж, вот только, во благо ли? — Я тобой всегда так гордилась, Денис. Знаешь, я тут подумала, наверное ты прав, лучше с достоинством, как человек.       Она говорит, а его корёбит, руки выкручивает, ноги, а в мазутных глазах застывает ужас.                    Не это ты сейчас должна говорить мне, мамочка, нет! — Чё, о чём ты сейчас? — но он переспрашивает, срываясь на крик, чтобы хоть как-то совладать с накатившими эмоциями. — Ну, не клянчить, на поводке не сидеть, ты так говорил, да? — говорил, он всё это говорил, да! Лучше умереть стоя, чем на коленях, но… он ведь сейчас даже не на коленях, он на дне, — Ты меня прости, День, я мама твоя, это слабость моя была, а ты был прав. Думать о своём спасении, да, но не любой ценой!       Вот и он, последний крючок полетел, да не простой, а с изьёбами. Только кровь не хлещет, а вот чувство вот это вот, будто по ебалу съездили, а потом снова и снова, она осталось. — Ма, ты чё, сдурела? Ты чё несёшь-то вообще, а? Алло! Мама? Алло!       Он даже не понял, когда успел перейти на крик, но на том конце провода уже была тишина. Его последним крючком была она, а теперь... Нахуя это всё?       Денис даже не понял, как оборвался звонок и связи больше не осталось. Вот что, оказывается, говорят людям перед последним мгновением. Не "люблю", не "я буду скучать"… Хотя, хер его знает, может, на её языке это следовало бы понимать так?!       Взгляд Титова упал на небо. Синее. Оно стелилось над ним, словно мягкое одеяло из детства, которое он прижимал к себе перед сном, рассказывая себе же какие-то небылицы и на ходу придумывая сказки. Потому что никто их ему не рассказывал, за исключением того вранья, которое ему пришлось выслушать наперебой с лапшой. Висело на ушах, и он знал, что это, сбрасывал, а теперь ему самому признались…       И как-то не радуется!       Вот просто: зачем? Кто, блять, ответит?! — Пиздец, — прошептал он.       Уселся на землю, вот просто так, бросив двустволку рядом. Она ему вдруг показалась неиссякаемо тяжким грузом, который нужно было сбросить с плеч. Куда подальше, хорошо бы, но небезопасно. Надо бы бороться, надо бы — он повторял это все, как мантру, но сил уже не было.       Как будто кто-то в тиски взял.       И голова, как назло, противной ноющей болью разражается.       Пиздец тебе, Дениска! …Разве есть силы что-то в себе отрицать?