Васильки и море

Я помню моря ласковый шепот Так же суровость я дома зимы Вулканов и волн волнующий ропот Пьяные, пряные, нежные сны…

Чего могло в жизни не хватать? Иногда таким вопросом задается каждый. Кому-то не хватает любви — он готов бегать за каждый милым ему человеком и все для него делать даже за крупицы той эмоциональной отдачи, на которую объект его обожания может быть способен. Кто-то хочет власти и денег. Реальной власти над тем, над чем желает и денег столько, чтобы еще и внукам хватило на жизнь на полную катушку. Таковы желания людей? А каковы же они у стран? Многие и сами не ведают, того чего же им действительно надо. Или же желания меняются так часто, что государство не успеет не то что века и эпохи подсчитывать, даже просто правящие династии у своего престола. Но Россия знал всегда, чего он по настоящему хотел. Банального спокойствия и уверенности в том, что завтра его не поставят на колени, как и в прошлом, когда еще бешеный ястреб клевал его посевы, а сильные ноги монгольских коней втаптывали кости его народа в землю, превращая в удобрения для все тех же посевов пшеницы. Никогда. Он больше никогда не позволит подобному с собой случиться. А что есть спокойствие? Счастье народа — для страны. Для Ивана — близких. А еще природа. Отголоски язычества вырезаны ритуальным ножом рунами на его сердце. Он всегда будет любить свои леса, реки и горы. Это то, что делало его счастливым. Иногда больше одно, чем третье. В этот раз страну тянуло к воде. И это не маленькое болотце где-то в Карелии или река Волга или Ока. Его тянуло неведомой силой к большой воде. К океану… К Атлантике, с которой его связывало многое. Например, маленькое островного государство, которое не боялось его и не пресмыкалось. Не умоляло о помощи, а просило руки, чтобы встать и устоять ногами крепче. А не ожидать тычка, который повалит обратно на землю, прибивая сильнее к грязи, чем было до этого. Иван помнит молодого кубинца, с которым можно было не только отменно выпит жгучего рома или сороковушки, но и приятно поговорить вечером не только о политике и том, что в целом сейчас творится в мире. Можно было поговорить просто обо всем… Так что же любит Россия? Берег… Россия любил берега. Где никого нет — особенно сильно. Сразу вспоминался невольно уже едва ли не забытый Камчатский край. Некогда близкий друг, теперь же потухший вулкан. Как давно они виделись? Насколько горяч был прошлый источник, где они грелись и одновременно с этим кидались друг в друга снежками, как дети малые? Кто знает, кто знает… Куба же была другой. Теплый океан, мягкий бриз и сжигающие, а не обжигающие холодом солнце. — Я тебя везде искал, Российская Империя… — Из раздумий о Камчатке его вырывает тихий, но глубокий баритон кубинца, мягко идущего к нему босиком по горячему рыхлому песку. В одной руке у него туфли — была конференция, а в другой темная бутылка и два фужера. Губ Ивана касается легкая улыбка. — А ты ведь весьма забавно сейчас выглядишь… — Вы тоже, в своем шарфе… — Фидель усмехается, но по-доброму. Как друзья дразнят друг друга в нелепой ссоре, когда конфликт уже утих, но все равно не получается просто взять и идти  играть в песочнице дальше. Светлый взгляд мягко осматривает относительно молодую страну. Длинные дреды небрежно собраны на одну сторону и обвязаны одной прядью. Темные плотные брюки небрежно закатаны до колен, а остатки от сюртука уже давно забыты в зале, где проходило собрание. И как он терпел каждый раз такие температуры? Россия сам и не ведал, как сумел сохранить шарф на себе, при этом оставаясь только лишь в одних брюках, так же закатанных до того, состояния, когда они уже просто отказывались закатываться дальше. И шарфике. Он доверяет кубинцу., Но все же не может довериться ему полностью. Куба хороший парень, но он не его семья и не приближенный к нему. Они просто приятели, почти что друзья. По крайней мере, пока что. Кто знает, что будет ждать их потом. Может этот союз, призванный помочь справиться с деспотией Америки перерастет в нечто большее, и тогда Российская Империя сможет с уверенностью сказать, что Куба, в будущем Кубинская республика — его верный друг и товарищ. Но сейчас, пока они еще не настолько сблизились, он просто будет поддерживать его и наслаждаться тем самым моментом, когда все в порядке. Ведь он не упускает и такого развития событий, что это просто американская игра в друзей. Втереться в доверие и ударить из-под тишка. Россия привык к подобному и не удивится. Но сейчас, видя то, как безмятежно Фидель садится с ним рядом и откупоривает пробку бутылки терпкого напитка, понимает, что ему будет больно его терять. Терпимо, но если этого можно будет избежать, то он сделает все возможное для этого. По крайней мере, сейчас все спокойно. Как и погода у берега в затаенной гавани. — Как ты меня нашел? — Брагинский усмехается, принимая услужливо протянутый напиток, чуть помешивает, вдыхает пряный запах и немного отпивает, не глуша залпом, как полюбил делать в последнее время. Не хотелось напиваться до беспямятства рядом с ним. Очень сильно не хотелось. — Да так… Ты же спрашивал всегда про укромные уголки… А гавань — прекрасное место, чтобы побыть вдвоем, не находишь? — Кубинец пожимает загорелыми крепкими плечами, отпивая несколько больше, чем Иван. Все же нет ничего лучше рома. Только если распивать сей чудесный напиток в хорошей компании. Коим он и счел Россию. — А ты умный парнишка — Смешок срывается с бледных губ, а светлый взгляд устремляется к уходящему за горизонт солнцу, бликующему на воде, которая словно омывает огромнуюю ребристую ракушку. Это так похоже на северное сияние. Взгляд переходит на кубинца. На бронзовом загаре блики солнца озорные, играют с неровностями кожи, обводят рельеф мышц и выжигают рубцы на его теле. Остатки колониальной жизни… Россия все понимает. Сам был на его месте и все это пережил. — А ты добрый дед… Россия, — разом осушив бокал, кубинец тихо кашляет, так же всматриваясь в игру света с водой. — Ммм? — Иван становится весь во внимании. — Почему ты согласился помочь мне? Это не дает мне покоя… И уже очень давно, скажу к слову… Просто… Мне непривычно, что ты просто помогаешь мне, при этом не пытаешься параллельно захватить или поработить. Это странно. Все прошлые страны, в особенности этот смердящий за море гормонами француз… А потом Америка. Каждый. Просто каждый от меня чего-то в итоге добивался. Каждый раз по разному, но в этом случае все сводилось к одному — подчиняй. И я вижу, что между нами происходит… Поэтому спрошу у тебя напрямую. — Выждав секунду, он продолжил, — что ты хочешь получить от меня по итогу? Россия не спешил отвечать. Ему было… Смешно? Куба опешил, наблюдая за тем, как начинает давиться тихим хохотом Иван, осушая залпом свой бокал. — Что я смешного сказал? — Ты сейчас — сдавленный смешок. — Думаешь, что от тебя мне что-то нужно? Господи, мой маленький и глупый Фидель… Я помогаю тебе только потому что не вижу смыла отказывать. Ты молод, красив, не поспорю с этим, — Ивану нравится то, как сразу же заалели его щечки. И это не алкоголь. — Поэтому я и помогаю тебе. Ты мне нравишься и я не хочу видеть, как ты каждый раз сбивашь колени, пытаясь твердо встать на ноги. Не бойся, если я и возьму от тебя что-то, то только как союзник и товарищ, а не очередной завоеватель, который приласкает только ради того, чтобы потом надеть силки на шею и запереть в клетке. Я уважаю тебя и просто хочу помочь. Не буду скрывать, что намерения Америки мне особо нравятся, но это уже отдельный разговор… Налей-ка мне еще, мой дорогой друг… — Вот как значит все обстоит… — Куба коротко кивнул. Это последний раз, когда они так спокойно могут посидеть и выпить, по крайней мере ближайшее время уж точно. Ведь смысла в стычках и восстаниях уже нет. Дальше только одно — война. Война за свою же независимость… Кубинца захлестывало странное чувство… Противоречие скорее всего. Неужели Иван и в самом деле поможет ему просто так? Он пришел от крайней нужды. Просить было просто больше некого… И почему… Почему он вызывает у него не страх, а просто чувство того, что с ним нужно быть особо осторожным, вместе с тем, что он приятен ему. Кубе нравится сидящая рядом с ним империя, осторожно уложившая кубинца у себя на коленях, затейливо перебирающая бусины и веревочки в его дредах, а потом и вовсе решившая сплести из них что-нибудь эдакое, интересное и необычное. Забавно… Ром кончался, жар между двумя странами нарастал, а солнце давно уж не освещало двоих стран на южном берегу. — Куба… Нет, Фидель… — Я слушаю… — латиноамериканец почти что уже дремал, как голос Ивана вырвал его из приятно стелящейся тьмы. — Я могу сделать сейчас одну вещь? Но это останется между нами, и ты не будешь после этого кричать на меня? Договорились? — Лицо Ивана стало неприлично близко, опаляя нос кубинца к удивлению холодным дыханием. Ответом стал короктий кивок. Сердце пропустило удар и Куба обжегся. Обжегся об холодное тело, целующее его настолько мягко и нежно, что что-то внутри него стало трепетать и рваться на ружу. Это был вкус рябины. Определнно настойки из рябины. Морозная ягода, так похожая на Ивана… Набирает вкус на морозе и радует глаз своей статью и прекрасным цветом душистых цветов. Куба ответил. Мягко, почти что невинно. Он не зайдет дальше поцелуя… Никто не зайдет из них, пока две страны наконец не признают друг друга как равных, не станут настоящими союзниками, а не просто сторонами, одна из которых вытаскивает другую. Иван любит океан, любит терпкий кубинский ром и спокойствие. Моральное, душевное, домашнее…