В самой Венеции

      Я чертовски устал.       До утреннего вылета в Питер еще оставалось время. Раз уж мне было сказано отдохнуть, стоило бы воспользоваться этим и поспать несколько часов, но я понимал, что сон теперь не придет, а бесцельно ворочаться в постели, невольно прислушиваясь к звукам из комнаты Серого... Нет уж. Деньги деньгами, долг долгом, но мне нужно было пройтись и развеяться.       Я набросил плащ, прихватил сигареты и телефон. Проверил, как охраняют пленных, заглянул к своим ребятам, отдыхающим внизу:       — Я ненадолго. Звоните сразу, если что.       Страда Нуова встретила меня ледяным ветром. Вроде бы не так давно светило солнце, розовые облака плыли над городом, и вот, пожалуйста: не прошло и пары часов, как все небо затянуло тучами. Время от времени пробрызгивал дождь. Странно, что Серый, имея возможность поселиться где угодно, выбрал Венецию. Моя бы воля, увез бы его подальше, куда-нибудь, где много солнца и теплый океан вместо каналов, над которыми висит туман…       Хотя нет, выбор не странный — он не забыл свою детскую идею. Однажды, еще в детдоме, сказал мне мечтательно:       — Купим себе дворец в Венеции. Заживем, как короли…       — В самой Венеции? — недоверчиво переспросил я.       — В самой Венеции, — он усмехнулся, как взрослый, который поставил себе цель и знает, как ее достичь... Достиг.       Быстро темнело. Каннареджо, где в эту пору и так не бывает туристов, к вечеру совсем обезлюдел, лишь в кафешках и пиццериях ужинали местные.       Очень хотелось курить. Я нырнул в ближайший сотопортего, прикрыл огонь зажигалки от пронизывающего ветра. С жадностью затянулся. Серый иногда сам курил из баловства, но запаха от чужих сигарет не выносил, и нам с парнями приходилось дымить в уголке внутреннего двора или у окон на противоположной стороне дворца. В такую-то погоду…       Я свернул в переулок. Ярко освещенные витрины остались позади, на смену им пришли тусклые старые фонари. Это место удивительно напоминало Питер, где было не лучше — холод, слякоть и вечный ветрище. У Венеции, кроме того, тоже быстро обнаружилась своя неприглядная изнанка: стены, изуродованные плесенью и надписями; кривые двери, проржавевшие до дыр от постоянных потопов; толстые, по колено высотой массивные стальные пластины, навинченные перед мало-мальски приличными входами, — их целью, очевидно, была защита от воды, но, судя по состоянию дверей, она преодолевала и этот барьер. Нижняя часть зданий — без отделки, в трещинах и пятнах — выглядела странно. Большинству венецианцев, по всей видимости, надоело постоянно устранять последствия наводнений, и они, отчаявшись, вообще забили на ремонт.       Я углублялся все дальше и дальше в жилой квартал и повсюду видел одно и то же: пятна сырости, трещины и ржавчину. Тусклый свет из окон, белье на веревках, протянутых между домами, — казалось, что при очередном порыве ветра на голову свалятся чьи-нибудь штаны. Неужели так и выглядит твой рай, Серый? Твой идеальный город? Или для тебя Венеция — лишь дворец на канале?       Тьма сгущалась, становилось все холоднее, и я натянул перчатки. Пора было возвращаться, но какое-то дурное предчувствие заставило меня оцепенеть, остановиться посреди переулка. Что-то произойдет. Что-то случится, и очень скоро…       Я медленно выдохнул. Взял себя в руки. Вытащил новую сигарету, закурил. Случиться на самом деле могло что угодно — я понимал это, понимал с того дня, когда увидел сообщение, отправленное с незнакомого номера: «Новости видел? Мне нужна помощь». Потом с этого же номера раздался звонок, и все в жизни полетело к чертям. Серый-Серый, что ты наделал…

***

      — Олег, не уезжай!       — Серый, — ответил я, — у тебя своя жизнь, дела, бизнес, ты столько всего умеешь и знаешь. А я, как в одной книге говорилось, умею только планировать войну и воевать. Зачем я здесь?       — Ты мне нужен, — он упрямо смотрел на меня исподлобья. — Нужен, понимаешь? Мы что-нибудь придумаем, тебе найдется место…       — Что придумаем, Серег? Кем я могу быть здесь, охранником у твоих дверей?       — Почему сразу охранником? Каждый раз, когда ты уезжаешь куда-то далеко, я боюсь за тебя, Олег! А теперь ты собрался уйти насовсем?!       Слово за слово, и мы рассорились так сильно и жестоко, как никогда раньше, и все кончилось его криком:       — Ну и убирайся! Без тебя обойдусь! А уж ты-то без меня обойдешься точно!       Обозлился. А я ушел, так не сказав ему самого главного.       Еще тогда, в детдоме, когда он говорил про Венецию, мне это виделось правдивым и правильным — уехать вдвоем, быть рядом, быть вместе. И мы были — вдвоем, рядом, всегда. Я подходил к нему ночью, если слышал, что он плачет, укрывал, гладил по голове: «Не реви, Серый». Я учил его драться и был счастлив, когда он впервые расквасил нос одному уроду, который над ним издевался. А еще он так круто рисовал, даже мои портреты набрасывал, их было много… Не знаю почему.       Я всегда гордился своим Серым — и когда он поступил в универ, и когда выиграл TopCoder, и когда сам начал создавать соцсеть, и создал, и стал популярен. Я не ревновал, не завидовал, мне нравилось смотреть, как он расправляет крылья. Я приезжал к нему, и он приезжал ко мне. Как-то мы долго не виделись, встретились в метро, и он при виде меня, наплевав на всех, кто был рядом, повис у меня на шее и расцеловал…       Когда я стал жить один, я просек фишку готовки. Кормил его всякими вкусностями, пытался и его научить готовить, но Серый и плита оказались несовместимы. Мы бродили по Москве и по Питеру, когда мне удавалось оторвать его от компа, сидели на крышах, мотались на залив, ходили в кино, валялись на кровати и пялились в телик, и нам никогда не было скучно, и всегда было о чем поболтать, и я говорил, что он хороший, потрясающий, умный. Обнимал его, когда ему было грустно, и он прижимался ко мне доверчиво, как в детстве, когда искал защиты и помощи...       А потом он разбогател. У него появились какие-то приятели, инвесторы, покровители, его начали постоянно куда-то приглашать, брать у него интервью, он сперва ужасно нервничал, но потом вроде как втянулся и начал ловить кайф от общего внимания. Все беседы свелись к монетизации, капитализации и продвижению. «Не могу говорить», «Некогда, встретимся позже», «Давай не сегодня, я занят»… Он все еще позволял себе обняться со мной, но разговоров о том, чтобы куда-то уехать вместе, больше не заводил. Забыл про Венецию.       Я понял, что попросту становлюсь лишним в его новой жизни. Наша дружба, моя привязанность к Серому, мое желание его защитить стали для него не так уж важны. Преуспевающий бизнесмен, нашедший свое призвание, обеспеченный человек — и я, хрен с горы с одним семестром вуза, армией и случайными подработками. Что между нами могло быть общего, кроме воспоминаний? Если бы мне удалось заработать столько же, сколько имел он теперь, то мы могли бы остаться на равных, но там, куда он стремительно поднимался, уже все равно не было места для Олега Волкова, старого друга из детдома.       Я сначала, на пробу, брался за разовую работу, а потом решился на стандартный контракт. Пришел попрощаться, но вместо этого мы поссорились. Он не желал меня отпускать, а я так и не смог сказать ему, почему ухожу и что чувствую.       Он крикнул мне в спину:       — А если тебя убьют, Олег?!       «Пусть лучше убьют», — подумал я.       Тоску по нему я со временем задавил. Когда в жизни много риска, когда все может измениться за секунду, уже не до соплей. Спасаешь чужие задницы и о своей думаешь меньше, а сантименты тебе явно не в кассу.       Все, кто был рядом, жили на пределе. Стреляли, пили, трахались, получали бабло и тратили в ноль, снова стреляли. Гибли. А я никого и ничего особо не хотел. Старался придержать деньги («Вот ты прижимистый хрен, Поварешкин!» — говорили мне), как будто знал: однажды понадобятся. В бою обо всем забывал: бежишь, отстреливаешься, всех с дороги раскидываешь — и тебе хорошо-о-о…       Был у нас на одной базе психиатр, датчанин. Не знаю, как его туда занесло, но он там был нужен: многие в депрессию впадали, несколько человек суициднулись.       — На адреналине пляшешь, Хельге, — сказал он мне однажды. — До добра не доведет.       — Да ладно, с чего ты взял…       — С того, что ты счастливым возвращаешься оттуда, откуда другие еле приползают. Осторожнее с этим восторгом, он не есть хороший.       По его совету я старался держаться спокойнее. Салочки со смертью со временем вошли в привычку, я принял правила ее игры, научился убегать от нее. Выигрывать лишний день жизни, а потом еще и еще оказалось интереснее, чем тупо ждать, пока сдохнешь.

***

      Не мог же я оставить Серого гнить в тюрьме. Он успел как-то вывести налево часть своих денег до блокировки счетов, кое-что перебросил мне. Я вынужден был ими воспользоваться: подкуп, информация, транспорт, наем людей, да не всяких, а согласных идти на незаконные дела и огромный риск, оружие, форма, обеспечение перелета влетели в копеечку, на всю операцию моих собственных накоплений не хватило бы.       Увы, получив ресурсы, я потерял право голоса. Я не мог возражать, не мог настаивать, не имел права даже советовать что-то, если меня не спросят, а меня не спрашивали.       Обрадованный нашей встречей, я не сразу заметил в нем перемены — сперва разглядел только новую способность небрежно и легко отшвыривать меня, постоянные намеки на то, что я на работе. Я соскучился по нему, но это была болезненная правда, и я смирился с ней, отложил до времени личные разговоры.       Я пытался понять, что происходит. Серый вел себя совсем не так, как раньше, я не узнавал его, поначалу даже заподозрил, что он на наркотиках. Что-то привело его к цепочке преступлений, после которых он оказался в тюрьме, преступлений совершенно безумных и бессмысленных, особенно для человека, который был популярен и ни в чем не нуждался. Вряд ли дело было в том, что «зажравшийся богач взбесился с жиру», как написала одна бульварная газетенка. Я видел, как он глотает горстями таблетки, видел резкие перепады его настроения и состояния: вот он вяло бродит по комнате, кутаясь в плед, и вдруг у него дрожат веки, лицо меняет выражение на хищное и веселое, а вот он уже бодро переодевается, лихо зачесывает волосы, поливая их лаком, хватает пистолет и требует немедленно привести к нему «дорогих гостей». А у самого в отметинах все руки, шея, да в таких отметинах, какие другой не поставит — только сам себе… Крестообразный шрам на груди будто еще раз был разодран поверх. Кем? Когда? Зачем?       На эти вопросы ответов у меня не было. Оставалось подчиняться и наблюдать. Я опасался, что рано или поздно ребята просто откажутся на него работать. Они прямым текстом начали спрашивать меня, вменяемый ли он вообще, а я даже не знал, что им ответить, потому что я был первым, кто усомнился в его адекватности. Это был уж слишком не тот Серый, которого я знал и помнил.       Бросить его, особенно в таком состоянии, было невозможно. Я наконец-то снова мог быть рядом с ним, защищать его. Он убедил меня, что взрывы, запланированные им, нужны как акт устрашения и часть большой игры с тем самым ментом, Громом. Я пошел на это, смысла отказывать не было — я переступил черту уже тогда, когда вытащил Серого из тюрьмы. Я забрал людей, которые были ему нужны, я организовал их транспортировку, я устроил слежку за Громом — наш «Стрелков» исправно докладывал, как идут дела. Но я не понимал одного — чего в итоге хочет добиться Серый. Он запретил причинять какой-либо вред пленникам, велел заказывать им лучшую еду из ресторанов и при этом не расставался с оружием на допросах. Он отказался говорить о планах, даже когда я намекнул, что неплохо бы мне понять их, чтобы все подготовить и помочь ему. Издевательски велел поставить парней на работу — переложить в зале плитку в шахматном порядке… «Чтобы не скучали», как он выразился.       Заманить Грома сюда, на мой взгляд, можно было гораздо проще. По всей видимости, толпа заложников нужна была как гарантия того, что мент примчится в Венецию сам, без поддержки и окажется в ловушке. Что потом, я не понимал, потому что не понимал Серого, и мне чем дальше, тем больше становилось не по себе от его поведения. Возникало ощущение, что меня душит невидимая рука, та самая, из детских страшилок, и в сырых узких переулках Каннареджо, под пронизывающим ветром, во тьме, мне было лучше и легче, чем в нашем красивом дворце.       Как бы то ни было, думал я, пусть Серый получит свою месть. Может быть, когда он отыграется, ему станет спокойнее, с ним снова можно будет общаться, получится ему помочь. Пусть будет так, как он хочет, — несмотря на эту мысль непонятная тревога снова сдавила мне горло и грудь. Что-то тяжелое нависло над всеми нами, и с этим ничего уже нельзя было поделать. Мы все, включая Серого, были обречены… на что?       Пора было возвращаться. Я выбросил окурок, поплотнее завернулся в плащ и двинулся обратно — уже знакомой дорогой, вдыхая запах сырости, подставляя ветру лицо.       Вот мы с тобой и здесь, Серый. В самой Венеции.