Где ветер пропевает сказки

      Она — лёгкий летний ветер, что создаёт мелодию в листьях ив, касается лепестков глазурных лилий, бриз, что гуляет у гавани и щекочет лицо, даруя надежду и что-то такое светлое-светлое. Она — солнце, порыв вдохновения, лучик, дрожащий ранним маревым утром.       Его ветер похож на тайфун. Его ветер поднимает смертоносные волны, чернотой сокрытых глубин утягивающие на дно. Его ветер — дуновение зимних вьюг, которые резким рывком вздымаются, бьют в глаза, заставляя искать укрытие в неясном страхе.       Если она — дневной свет, то он — древний, запылённый отчаянием мрак тёмных часов. Если она — тепло, он морозный снег. Если она, в конце концов, жизнь, сверкающая, взлетающая к самым небесам, смеющаяся и безгранно прекрасная...       ...он же запятнан оковами кармы и терпкой кровью отравленных существ. Он каждую ночь борется со смертью, сражается с ней настолько долго, что сам непрерывно сросся с подземным злом праха погибших Архонтов. Чем же тогда он заслужил это?       Быть рядом и в трудную минуту касаться руки, чья кожа даже после бесчисленных боёв нежная и такая тёплая. Смотреть в медовый блеск её глаз, повидавших многое и отражающих настоль же многовековую мудрость. Обнимать с трепетной нежностью, боясь сделать больно, окрасить в душевную тьму и навредить. Хоть долг давно и выполнен, а земли Ли Юэ снова чисты благодаря Адептам и Цисин (и, конечно, самой путешественнице — в хрупком теле скрыта невиданная сила), его продолжают сковывать кармические путы, а каждый выдох вырывается с болью и зловонной виной.       Увидев её впервые, Защитник Якса подумал, что она просто упрямая глупая девчонка, как и все эти смертные. Тьмы не боится, смотрит в упор, а в медовом свете этих огромных глаз — нет, даже капли страха не мелькнёт. Сколько ни смотри. В руке сжимает рукоять меча, с идеально-прямой спиной всегда идя в бой. И улыбка. Эта странная, неистовая, как пламя костра в холодную-холодную ночь. Играет на лице, даже пред ликом смерти озаряя путь. Да что там — даже этот самый лик смерти делая светлым и совсем не потусторонним, тем, о чём принято не заговаривать, а намекать робким шёпотом.       Он совсем не был уверен в том, что ей можно находиться рядом. Как же запрет, контракт, карма? Смертные не выдержат долгого контакта с Адептами; не потому, что она слаба, а просто...так не принято. «А с чего ты взял, что я смертная?», — лишь тихо проронила она тогда, задорно блеснув тёмным янтарём глаз — и больше никогда не заводила эту тему под стать немногословности натуры. Ей хватило одного раза, а ему не нужно было несколько раз повторять — его зрачки расширились, а лицо застыло в немом непонимании. Люмин не смогла скрыть смех, наверняка довольная тем, что ей удалось смутить Охотника. «Никакого уважения к Адептам», — бывало, по нескольку раз на дню беззлобно ворчал тот, но путешественница лишь прятала улыбку, безошибочно выхватывая из делано-недовольной интонации нотки нежности.       Тепло. Он не знал, как назвать то, что творилось в душе — просто бабочки кристалликами крыльев щекочут изнутри, просто языки костра согревают едва сдерживающее тьму сердце, просто... Тепло.       Тогда им обоим было тепло. Через медовую сладость мгновений наедине, через долгие бессонные ночи и порванный изрез теневых кошмаров, через прах восстающих монстров и блеск копья в свете глазурно-тусклой луны, что всплеском нефрита и дуновением чего-то тёмного колышет бледный приречный конский хвост и золотарную пастушку в полях. Нитью, взмахом белых крыл, невидимой судьбой, искрящийся розово-голубоватым в переплётах тысяч рассветов, оставшихся за их плечами. Вместе.

* * *

      Если честно, Люмин сразу понравилась Сяо. С первой секунды, с первой встречи одинаково-огненных глаз костром августовской ночи. Когда её отрешённое лицо так же уверенно впервые улыбнулось ему, когда другие лишь убегали в страхе, она даже и не думала сдвинуться с места или хотя бы положить ладонь на ножны — она появилась махровым лучиком самого доброго утра пляской мириадов солнц... С тарелкой миндального тофу в руках и неподдельной радостью — в отражении всех чувств на румянцем зардевшихся щеках. И как только она прознала?       Ветры меняют направление. Ветры то затихают, то ураганом бьют с новой силой, завывая, прижимая к земле стволы молодых берёз и ломая высокие побеги бамбука. Ветры протягивают руку и сплетаются меж собой. Когда тёплый воздушный поток встречается с северным, то поднимается буря.       Буря пустила ростки ещё тогда, звёздной ночью на крыше постоялого двора. Сяо помнит: тогда и звёзды чертили соцветия на чёрной атласовой ткани небес как-то свободнее, лучистее. Правильнее. Сливаясь в очертания златокрылых птиц и сверкающие бесконечные дороги; и ночь была светлее даже солнечного июльского дня; и луна средь скал бликовала так задорно. И даже изморённая вечной агонией кармы душа на миг будто вырвалась из оков. Вырвалась — и забыла взять на себя невыносимую ношу вновь.       Или просто эта самая ноша стала легче?       Как бы то ни было, Нефритовый Коршун в ладони перестал быть грузом, а разрывать плоть врагов уже не так болезненно, как будто бы чёрная зловонная кровь льётся из ужасных ран на собственном теле.        Неужели это всё из-за странной взбалмошной девчонки, порывом пронёсшейся по жёлтым полям? Трепет пламени, утренняя изморозь, пронизанная ниточками оранжевого солнца. Тепло, потрескивающее раскалёнными угольками дров в камине.        Тепло.        Как оно, всё таки, прекрасно.

* * *

       Сяо не понимал, что происходит. Почему сердце, к которому то и дело приходилось прислушиваться, — стучит ли? — зашлось в беспорядочной пляске, а кровь, что ранее только холодила и по артериям слабо журчала многолетним льдом, теперь забурлила в желании жить? О великие Архонты, как много значило банальное рвение к жизни для него. Возвышенность и надежду он не ощущал уже долгое время, целиком и полностью отдав себя защите города камня.        Эта путешественница, имя которой мимолётно и похоже на лепестки глазурной лилии с капельками утренней росы, дрогнувшей под ветерком — Люмин. Такая хрупкая и маленькая, что хочется прижать к себе и никуда не отпускать, огласить себя не только Защитником Якса, но и этой поразительной девчушки; и в то же время скрывающая внутри неистовство первородного огня, силу элементов и звон схлестнувшихся клинков.        Подумать только — она может в одиночку за минуту повергнуть стража руин и превратить боевые древние механизмы в груду бесполезного металла, она только благодаря смекалке и силе хрупких на вид кулаков победить хранителя ветров Двалина, Предвестника Фатуи и даже могущественное восставшее божество, с останками которых Сяо и сражается каждую ночь. Она владеет мечом беспободно, как и собой — крепость духа ясно видна в стальном блеске медовых очей. Но она всё равно нуждается в опоре и защите, и это почему-то радует.        И хочется сделать это — сблизиться и ни за что не дать проблеснуть страху в глубине рассветно-тёмно-жёлтых глаз.        С той самой секунды, когда Нефритовый Дворец раскололся вдребезги вместе с осколками надежды, а один из них сорвался и полетел вниз, превратившись в маленький комочек ужаса и готовясь распрощаться с этим миром — с той самой секунды, когда его руки подхватили маленькое дрожащее тело...        Они и правда позабыли о старом мире. У них открылся новый — н а д в о и х. Но это уже немного другая история.