Пальмира — Питер

Дверь хлопнула — обвалилась гранитная плита; не дрожали стены, но дрожали пальцы, сердце, дыхание; Игорь обернулся, наткнулся взглядом на распахнутые дверцы шкафа, опрокинутый стул, сброшенные на пол вещи. Прошла секунда — Игорь моргнул, — но дышать не стало легче. Тишина обрушилась, придавила грудь, сжала рёбра. Питерское небо по ту сторону стекла хмурилось и взвывало, скреблось в окно как бездомная кошка, уносило за собой гнев. Кто-то из них был неправ. Может быть Игорь; может быть — Олег; но слова — злые, горячие, — вырвались легко, врезались в грудь — раскалённая пуля. Игорь закрыл глаза. Олег собрался. Торопливо покидал в дорожную сумку одежду, схватил со стола контракт, на пороге — обернулся, скользнул по Игорю взглядом — взрывной волной опалил — и вышел за дверь. Ничего не сказал. Игорь не окликнул. Наверное, было нужно. Но страх застрял в глотке как кость; потом — потом с ног сбило осознание, и подогнулись колени, и Игорь рухнул — обрушился, как тишина, — на диван, сгорбился, сжался, вдавил ладони в глаза. Чёртов Олег. Без него было просто. Проще, чем с ним. Как хорошо было одному — ни от кого не зависеть, ни на кого не полагаться, не хотеть возвращаться домой, если тебя там никто не ждёт; а Олег — Олег пришёл, сказал «я никуда не уйду — где у тебя плита?», а теперь — что теперь? Игорь поднимается; собирает вещи — собирает себя, выколупливает пулю из сердца, хоронит в горле: никаких обещаний. Три года — немалый срок; через три года Игорь получит старлея, переведётся в отдел к Прокопенко, заведёт девушку — или собаку. Или никого. Будет жить на работе, питаться шавой, пить невкусный кофе из кофейного автомата. Выстроит заново стены. Научится любить тишину. Пока от неё сводит скулы. Игорь оглядывается, ничего перед собой толком не видя, цепляется за совместную фотографию — в рамке, как будто у них всё было серьёзно, как будто они… — и переворачивает лицом вниз. Раз так вышло, значит, всё кончено. Нет нужды думать. Нет нужды напоминать. Это Олег отрывает по кускам, надеясь, что болеть будет меньше; но Игорь знает: надо разом наживую. Покровит — и ладно, зато заживёт быстрее. Есть много надёжных лекарств. Время, например. Или работа. Или кто-то — с другим взглядом, другой на ощупь, на вкус, на запах. Игорь представляет его — её — другого — другую — и ничего. Зато ночью, в давящем безмолвии, когда сон подбирается как тать, но напряжение ещё не ушло из скованных судорогой мышц, возникает образ, очаровывает сладким удушающим воспоминанием: срывающийся шёпот на ухо, слащавые обещания, поцелуи, ложащиеся на грудь как знамение, тупая боль под коленом — там, где Олег сжимал его пальцами и не позволял свести бёдра. Игорь вскидывался навстречу, задыхаясь, рассыпаясь; разметавшиеся по подушке кудри лезли в рот; Олег, замерев, убирал их и выпивал из него вздохи — один за другим, один за другим. А потом — смотрел. Игорь ненавидит его взгляд. Потому что Олег уходит, а взгляд остаётся. Тяжёлый, из-под опущенных ресниц; такой, словно Олег вскрывает грудную клетку; такой, словно сажает за рёбрами цветы. Было бы лучше их вырвать, чтобы осталась только выбеленная пустошь; чтобы они не скреблись, как вина, как напоминание, как отголоски нежной юности. Но всё куда проще: Игорь их пестует. И боится, что настанет день, когда они отцветут.

***

Унылая будничная шероховатость превращает действительность в нуарное кино. Шпиль Лахты вспарывает небесное брюхо, опорожняя нутро от грома и мзги, но оно снова полнится, бездонное, невысказанными обидами и надоедливым утробным ворчанием. У Игоря деревенеют ноги. Игорь заходит внутрь. Поднимается наверх как на плаху. Пуля пульсирует в горле и входит в мягкое, рвёт сухожилия и маленькую, тоскливую надежду, что что-то ещё можно исправить. По взгляду Серёжи, встречающего на пороге офиса, понимает — нельзя. Глаза Серёжи — небесное с золотым; сколько бы у Игоря ни было оправданий, маленькие дикие волчата, вскормленные одиночеством и отчуждением, не будут ластиться к руке, ненароком обидевшей, — они есть только друг у друга. Игорь покаянно опускает голову. Серёжа не скупится на слова, как не скупится на боль и обвинения: они хлещут как кровь из сквозного. Он прав; убеждённость в претензиях неумолима, и вот уже Игоря погребает лавиной вины. Горе Серёжи невосполнимо и неизмеримо; чтобы уравновесить потерю, он вырывает из Игоря словами как клещами то, что осталось от нежности. Игорь не умеет утешать; Серёжа не хочет смотреть ему в глаза, поэтому каждый занимается тем, что у него получается лучше всего, — уходят с головой в работу. Серёжа гениален, к нему в очередь выстраивается толпа инвесторов, готовая вложиться в его детище; у Игоря… у Игоря дом-работа-дом плюс пара исключений. Два года пролетают незаметно, стушёвываются в беспросветную хмарь, Игорь получает внеочередного старлея и напарника в придачу. Всё хорошо, хотя Фёдор Иванович сокрушённо качает головой, Лена Пална — двигает ближе тарелку с остывающим борщом, улыбается ласково, с толикой грусти: отощал совсем. Игорь огрызается: не пять лет, хорош уже нянчиться, но ложку берёт покорно. В глотку, естественно, ничего не лезет. На очередной облаве Игорь получает пером в бочину. Прибывшие на место происшествия медики заключают, что жизненно важные органы не задеты, причин для опасений нет, сам Игорь чувствует, что крови потерял немного — ну и что, что залило асфальт, — и от госпитализации отказывается. Напарник смотрит на него сурово, но не вмешивается, — и на том спасибо. Фёдору Ивановичу правда донесёт как пить дать. А Фёдор Иванович отправит на принудительный больничный, потом — на психэкспертизу, но это завтра или когда Игорь таки соизволит показаться в управлении, а пока Игорю добраться бы до дома: будет день — будет пища. В метро решает не спускаться ради общественного спокойствия, такси — ни один нормальный таксист в салон не пустит, приходится звонить Игнату, игнатовы парни лишних вопросов не задают; через полчаса Игорь уже входит в подъезд, отмахивается от соседкиного «божечки, Игорёк!..» и тащится вверх по лестнице. Замирает. Нутро почтового ящика лезет наружу, между платёжек и налоговых уведомлений умудряется влезть местный «Вестник», так что для рекламы мастера на дому не остаётся места. Хрен с ним, потом разберу, думает Игорь, поднимается ещё на пару ступенек, останавливается. Возвращается. Почтовый ящик рвёт бумагами под ноги, Игорь шерудит их мыском ботинка — наклоняться больно, бинты пришкварились к коже; выкидывает все рекламные объявления в картонную коробку, платежи и уведомления — по карманам, газеты — под мышку. Из всей кипы остаётся только белый конверт. Написать ему мог разве что Ваня, потому что Ваня даже спустя столько лет оставался неисправимым романтиком и хотя бы раз в месяц присылал открытки — то из Москвы, то из Ставрополя, но Игорь почему-то думает: не Ваня. Переворачивает конверт. В целлофановом окошке — адрес незнакомого АО, Игорь гадает: вскрывать не вскрывать, мошенники поди. Ладно, чем чёрт не шутит. Заглавными по центру — извещение. «С прискорбием… Волков О.Р. в бою при… примите искренние соболезнования». Игорь моргает: соболезнования? с какой стати? Перечитывает снова, пока «погиб» не прошивает глазницу насквозь, потом — потом опускается на ступеньки. Закрывает глаза. Ха. Ха-ха. Сам ведь говорил: без Волкова проще. А теперь — как жить? Как жить, а?..

***

На вопрос Серёжи «как ты» Игорь отвечает сухим «держусь». Серёжа смотрит опухшими зарёванными глазами, прячет под стол початую бутылку водки — отродясь ничего в рот крепче шампанского не брал, дурень, — и предлагает мировую. Причина лежит перед ними: свидетельство о смерти Татьяна Михайловна передала Серёже несколько дней назад. Игорь принимает предложенный пакт без раздумий, им молчать больше не о ком, в конце концов, Олег сам сделал выбор, и была ли ссора, не была, что толку ворошить прошлое, если его плоды — вот они, пожинай. Прежде чем уйти, Игорь хлопает Серёжу по плечу, бросает «звони, если что» — это большее, что он может сделать для того, кто потерял семью. А кого потерял Игорь? Кем был ему Олег?.. Круговерть будней хоронит мысли. Игорь цепляет себя на крючок реальности, чтобы не сойти с ума; день сыгран как сюита в четыре акта; пятый он отыгрывает, стоит двери закрыться: из груди рвётся вой — выходит жалкий скулёж. В холодильнике пусто, моховеют в раковине немытые чашки, из стиралки воняет залежалым потом — Игорь кидает к грязным вещам ношенную футболку и заваливается на диван. Ножевое зудит. Игорь его расчёсывает. Сон не подступает ещё долго, хотя отваливаются ноги. Чтобы отвлечься, Игорь отупело листает эсэмэс: Лена Пална приглашает на плов, Фёдор Иваныч — на рыбалку, несколько входящих от Ксеньки и Костика — «ну чё ты как», Игнат если и звонит, то в крайнем случае. Игорь откладывает мобильник, утыкается взглядом в потолок. Миновал июль, белые ночи остались позади и больше не изводят болезненным мороком, но комната тонет в молочных сумерках, по подоконнику шуршит морось. В одолевшей дрёме и приходят призраки. Прикосновения отдают фантомной болью; губы колет щетиной и горячим — горячечным — дыханием, Олег смотрит из-под оленьих ресниц по-мальчишески знакомо. Игорь тянется к нему, этому горькому наваждению; под веками белым-бело. Утро вялое и сырое; во рту мерзкий привкус вчерашнего растворимого 3-в-1, перехваченного в каком-то из УМВД; трещит башка, Игорь нехотя отбивает Прокопенко «какие задачи на сегодня?», на что получает «суббота же, баламошка». Чтобы в голову не лезла всякая маета, Игорь решает разобрать квартирный срач, но бытовые дела не клеятся, всё валится из рук, потому что куда ни глянь — всюду олеговы следы: затёртая до дыр футболка, кружка с дурацким покемоном, просроченная пачка кофе и тапка, на которой отвалилась стелька. По-хорошему, выбросить бы всё, чтобы глаза не мозолило, чтобы не полосовало по живому — и так тошно, но в голове почему-то возникает припухшее от слёз лицо Лены Палны, пустой взгляд Фёдора Ивановича — и потрёпанная временем коробка с отцовскими вещами. Игорь видел её несколько лет назад, на антресоли, когда они с Олегом ввязались в ежегодную генуборку. Наверняка до сих пор там и пылится. Десять лет прошло — рука так и не поднялась. У Игоря, вот, тоже. Поэтому все олеговы вещи он складывает в диван, только кофе отправляется в мусорное ведро. Пить его в этом доме всё равно некому. Жизнь берёт своё. Костик и Ксенька забивают эфир серым шумом, Лена Пална и Фёдор Иванович — теплотой и заботой, Серёжа — культурным просвещением. От работы в награду он получает несколько новых баек и предательство напарника. Из решительных перемен — сбритые кудри и отсутствие двери в туалет. На этом, пожалуй, всё. Осень наступает, сопливая и промозглая. На дожди ноет ножевое и пара пулевых, жрать охота, а в холодильнике шаром покати, и впереди ещё дача показаний о происшествии со взятием казино — вот это полковник, конечно, учудил, поезд в Финку и больше полугода игорева больничного ему ещё долго не забудут; но пока Игоря заботит, чем набить желудок, чтобы не отбросить коньки с голодухи. Ларёк у метро закрыт третий день — говорят, санэпидем натравили, так что приходится зайти в Четвёрочку и взять хотя бы булку с молочкой. День паршивый, хотя с утра обещалось воскресенье. Во дворе Игорь наступает в лужу, получает по башке теннисным мячом (снова мальчишка из семнадцатой играет со своим дурным псом) — изымает в качестве улики за нападение сотрудника полиции на законном выходном, сталкивается в тёмной парадной с бухим соседом с седьмого, и как вишенка на торте — переть на девятый приходится пешком. Колено ноет — то ли на погоду, то ли за просто так; настроение погань, хотя когда было не — Игорь бросает мяч в стену, ловит, бросает снова; пуля бьётся в трахее — когда уже перебьёт? — шурх, бам — последний пролёт… Бам. Игорь замирает, не в силах отвести взгляд. Ведь там, на последней из тринадцати ступеней, на ничтожном расстоянии в три с половиной года, стоит Олег. — Желудок посадишь, — говорит Олег. Игорь дёргает уголком губ: конечно, это же первое, что ты говоришь, когда возвращаешься с того света. А у меня, вот, уйма вопросов: как дела на небесах, Олег? Зачем вернулся на грешную землю, Олег? Ты в курсе, что я чуть с ума не сошёл, Олег? Ты так поприкалываться решил, ну, с похоронкой? Спасибо большое. Замечательная шутка, ты, ты… Три с половиной года длиною в жизнь. Игорь, преодолев их, зарывается носом в ворот бадлона. Олег цепляется за него, сдирает кепку, тычется губами в макушку. Дышит. Какой же ты тёплый. Какой же живой. Спасибо, что вернулся, Олег.