God must hate me? (New version)

(My Chemical Romance – Famous last words) Именно на этом кончаются те заветные строчки, которые перед смертью я просил сделать Луи. Я – Найл Хоран, лучший друг того самого Луи Томлинсона, записи которого вы только что прочли. Прошел ровно месяц со дня его смерти. Астматический приступ* наступил так быстро и неожиданно, что даже сам Луи, наверное, не успел подумать о своей смерти. Я должен рассказать вам, как именно все эти записи оказались у меня и что они представляют из себя. Я был знаком с Луи с первого класса, но лучшими друзьями мы никогда не были. Наверное, все перевернул этот самый последний год его жизни. Я видел, как на моих глазах умирает мой близкий друг, я был с ним рядом все это время. В итоге, к концу его жизни, Луи все же поместили в больницу, где с ним лежал его парень – Гарри Стайлс. Упрямый Томлинсон до последнего отказывался ложиться в больницу, но потом его состояние упало до того, что его подключили к аппарату, который стал поддерживать его жизнь, потому что сам он уже был не в состоянии этого делать. Как-то раз я по обыкновению брел к ним в палату, чтобы наведать друзей. Я любил проводить с ними свое свободное время, и так же я стал замечать, как моя собственная жизнь уходит от меня вместе с Луи и Гарри, которые лежат там, провожая последние дни Томлинсона. Когда я зашел в комнату окутанную тьмой, то обнаружил там только заливающегося слезами Луи. Впервые за всё это время я видел его плачущим. Естественно, я кинулся к нему и начал расспрашивать, что же все-таки произошло. Тогда моим ушам был предоставлен душераздирающий рассказ человека, находящегося одной ногой на краю пропасти. Уже тогда я был на первом курсе университета, на факультете журналистики, и вся эта агония человеческой души стала для меня не только новым зарождением огромной жалости к Луи, но и побудила во мне профессиональный интерес. Я понимал, что все, что мне рассказал тогда Томлинсон, было лишь малой долей его трудной жизни и то, что еще многое из неё я не знаю, но слишком сильно хотел бы узнать. Я поговорил с Луи и с опухшим от слез лицом, дрожащими губами попросил того описать свой последний год жизни, когда по его мнению все началось. Парень лишь шмыгнул носом и, опустив голову, кивнул. После этого я больше не вспоминал об этих записях, потому что сам был слишком сломлен всей этой ситуацией. Луи выглядел ужасно, а еще более ужасающе выглядел заплаканный Гарри, которого я встретил при выходе из палаты. Бедный мальчик ехал на своей инвалидной коляске, глухо роняя слезы на белую футболку. Из милого кудрявого парня как будто выкачали всю жизнь. Гарри выглядел мертвее, чем сам Луи. Приблизительно через две-три недели всех нас: Зейна, Энн, Джемму, маму Луи и меня пригласили в больницу, где на привычной кровати лежали двое: Луи, крепко сжимающий руку Гарри, и Стайлс, беспомощно и слабо улыбающийся. Все мы вновь были в сборе, и у ни у кого уже не было сил плакать, осталась только обреченность, которая сопровождала каждого. Тогда никто ничего не мог понять, кроме самого Луи. Каждый заходил по очереди в его палату, а после возвращался со слезами. И вот… настала моя очередь. Я зашел в комнату, где кроме болезненного Томмо и его кислородной маски никого не было. Он скривил лицо в улыбке, а после состоялся наш последний диалог, от которого мои волосы начинали подниматься дыбом, а глаза наполнялись новым потоком горячих слез. Молодой парень девятнадцати лет спокойно рассказывал мне о том, как он устал жить, понимаете? Тот человек, которому еще жить и жить, но из-за злого рока судьбы сейчас он вынужден опускать руки. Луи в тот день решил, что больше у него нет сил бороться. Он очень много раз просил прощения и извинялся за все, а я лишь сдерживался, чтобы не начать умолять того, чтобы он не говорил всех этих слов. Уже завтра его должны были отключить от аппаратов, которые поддерживали его жизнь все это время. Все, что я смог тогда, это поцеловать его худые руки и полить всю его постель слезами. Томлинсон попросил у меня всего лишь об одной услуге, как оказалось позже, он просил об этом всех. Луи попросил всех нас следить за Гарри, чтобы его бедный маленький Хазз не натворил глупостей, ведь он так любил его. В самом конце, когда я уже собирался уходить, он протянул мне толстую и потертую тетрадь. Те самые записи, которые он делал по моей просьбе. "Это то, что ты просил меня сделать" – через свою кислородную маску сказал Луи. "Я очень тебя прошу, не дай этой тетрадке попасть в руки Гарри. Я люблю вас" – это были его последние слова, которые я мог услышать. А потом я вышел из палаты, держа толстую и полностью исписанную тетрадь в руке. Гарри еще не знал, почему все возвращались от Луи со слезами, ведь Томлинсон решил не говорить кудрявому о своем решении. Гарри до последнего не знал, что проснувшийся утром его Луи мог умереть в любое время, ведь его жизнь больше не поддерживалась аппаратом. Резкий астматический приступ вызвал фатальное разрушение ослабленного организма, после чего Луи скончался почти сразу. Я увидел Гарри только на следующий день, когда все родные и близкие стали готовиться к похоронам. Милый кудряшка сидел в своем инвалидном кресле в красивом черном костюме подле Луи, держа высунутую руку парня из гроба. Он, не прекращая, целовал бледную конечность, приговаривая, как сильно он любит его. Я мог наблюдать самого красивого человека в мире, жаль только, что лежал он там, где лежать не должен. Девятнадцатилетнему парню не должны были в качестве подарка делать дубовый гроб с мягкой белой обивкой. Его глаза были закрыты, а тело было настолько холодным, что невольно ребенок мог сравнить его с прекрасной фарфоровой куклой. Рядом с ним все это время был Гарри, который ронял слезы на стенки гроба, и много кричал на бездыханное тело, приговаривая, что Луи полный эгоист раз так поступил с ним, а после резко припадал назад к рукам молодого мертвого парня, прося прощения и вновь шепча слова любви, пропитанные горечью и болью. Никто не хотел останавливать Гарри, а ведь милый кудряшка стал потихоньку убивать сам себя. Я пытался хоть как-то отвлечь Стайлса, но убрать его от гроба, где лежал Луи, я так и не смог. Кажется, все три дня Гарри жил там с Томмо. В день похорон моим глазам предстала страшная картина, которую я когда-либо видел: как только крышку дубового гроба стали закрывать, маленький Гарри подъехал к бездыханному телу Луи и в губы тому прошептал: "Ты захотел уйти, только забыл меня забрать с собой". А после я ничего не помню, кроме бесконечных слез застилающих все вокруг, и Гарри, состояние которого никто так и не смог понять. Собственно именно так эти записи оказались у меня. Я прочел все от самой первой строчки, до самого последнего слова. Я не мог поверить, что тот самый Луи Томлинсон, который жил со мной почти бок о бок, пережил всего за один год своей жизни так много. Не скрою, что на некоторых моментах его записей я мог всплакнуть, невольно вытирая слезы об рукав своей теплой толстовки, а где-то я даже от души посмеялся, вспоминая, каким чудаком был мой лучший друг. Но я не сдержал обещания, за что до сих пор мысленно убиваю себя. Несколько недель я жил с Гарри у него дома, потому что этого требовало его состояние, поэтому эта тетрадь все время находилась со мной, а кудрявый парень все же, включив свою любопытность, открыл её без моего ведома, пока я был в университете. Я прекрасно помню, как я пришел тогда домой и обнаружил заплаканного Гарри с этой тетрадкой в дрожащих руках. Я не стал успокаивать его, лишь сказал, что Луи просил меня не показывать этих записей ему. Стайлс обреченно кивнул и дрожащим голосом проговорил: – Я хочу… Найл, я знаю, что у тебя есть знакомые… знаешь, я хотел бы опубликовать это, – его глаза были красными, и он каждый раз нервно вздыхал, но продолжал прижимать к себе эту тетрадь, словно она была его последней причиной для жизни. Не скрою, что у меня самого зарождались такие идеи, но я не мог позволить себе распоряжаться частью жизни Луи, но ведь Гарри имел на это право. Мы оба взялись за редакцию данных записей, иногда вставляя туда свои собственные комментарии в виде слов автора, а так же то, что знал сам Гарри (в частности, про ситуации в больнице с потерей памяти). Стайлс хранил эту тетрадь как самое дорогое в своей жизни. В последнее время мы с ним занимались только этими записями. Я приходил с учебы, а Гарри уже сидел за столом с карандашом в руках и ноутбуком на коленях. Могу сказать, что из слов Луи мы ничего не меняли. Все было готово и отредактировано, записи были подготовлены к публикации. Два дня назад Гарри передал мне ответственность и разрешение на публикацию всех этих записей. Я долго не мог понять, почему Стайлс решил, что публиковаться все должно именно от моего имени и зачем он отдает все в мое распоряжение? Вчера Гарри нашли мертвым. Он покончил жизнь самоубийством. Сегодня я публикую данное произведение. Я не знаю, как отреагирует каждый из Вас на эти записи. Кто-то, возможно, будет кричать, что все это выдумка и сплошная ложь. Кто-то будет плакать и переживать все падения человеческой души вместе с главным героем. Я лишь могу отдать это все на Ваш суд. Луи уже давно нет в живых, а значит, Вы вправе осуждать или оплакивать его жизнь в тот год, который он Вам описал. От себя хочу добавить. Я не остался равнодушным к данной короткой, но, безусловно, прекрасной жизни, которую прожили двое моих лучших друзей. Я никогда в жизни больше не имел счастья видеть такой крепкой и настоящей любви, какая была у Гарри с Луи. Их похоронили рядом, а на надгробиях высекли: "Памяти давно ушедших ангелов". И все же, так не должно было быть. Томмо не должен был умереть, а Хазза не должен был наложить на себя руки. У них могла сложиться счастливая красивая и долгая жизнь, кто знает? Но ведь не всегда все идет так, как мы того хотим, верно? Вот и у моих Ларри не суждено было случиться "happy end’а". Судьба, возможно, бывает слишком жестока, но это то, что есть. Я доверяю вам самую большую тайну человеческой души или "историю одного маленького, “ненужного” человека", ставя под всем этим свою подпись.

Найл Хоран