Утро начинается не с поцелуя

      Утро начинается не с поцелуя. Чжаня будит запах и шипение на сковородке яичницы, проникающие в окно солнечные блики и желание увидеть своего, родного человечка.       Человечек обнаруживается на кухне. Он стоит у плиты, низко склонившись над сковородкой. Впитывает ароматы помидоров и специй. Благодаря неспокойному сну его волосы за ночь сильно растрепались, превратившись в самое настоящее воронье гнездо и добавляя его утреннему облику трогательности. Ибо редко спит, совсем позабыв о тревоге. Поэтому Чжань не подкрадывается бесшумно, а тоном, полным нежности и теплоты, говорит:       — Доброе утро, солнечный.       Улыбается, подходит ближе. Невесомо целует в светлую макушку. Ибо улыбается тоже. Широко, безмятежно. Выключает конфорку, накрывая готовый завтрак крышкой. Оборачивается к Чжаню.       — Доброе.       Тот привычно кладет руки ему на талию. Носом утыкается в щеку и целует, чуть ниже — под линией челюсти. Ибо жмурится, словно на солнышке, и делает то же самое, обнимая обеими руками за шею.       — Я приготовил завтрак. Ты не опоздаешь на пары.       Чжань счастлив. Счастлив слышать, что Ибо заботится о нем. Сердце в груди распускается сакурой в весеннюю пору, а глаза блестят. Они долго к этому шли: взаимные проявления эмоций, внутренних состояний. Говорить словами — самое трудное. Два года терапии через слезы, боль, ненависть к себе и своему прошлому со стороны Ибо и огромное желание понять и принять травмы любимого человека — со стороны Чжаня.       — Спасибо. Пахнет обалденно. Хочу попробовать!       В самом начале их непростых отношений Чжань пытался поцеловать его: осторожно, словно спрашивая разрешения, но Ибо тогда резко отшатнулся. В глазах плескался такой дикий, животный испуг, что сразу становилось понятно: поцеловать он себя не даст. Не в ближайшее никогда.       — Он... больше всего любил во мне мои губы.       Чжань внимательно слушает, уставившись на растерянного и как будто отдалившегося Ибо.       — Говорил, что хочет пожарить их на костре, до корочки, а потом присолить и съесть.       От таких откровений кровь стынет в жилах, а сердце лихорадочно стучит от страха.       — И он бы это сделал. Однажды. Если бы его сестра не помогла мне сбежать. Она спасла мне жизнь.       Позже Чжань узнает, что Ибо попал в сети страшного человека. Встречался с ним, доверял ему, думал, что любит. Со временем становилось хуже. Погрязнув в гнилой, беспросветной тьме, Ибо просто не знал, как идти к свету. Его, точно купленную в мясном для собаки кость, обглодали и держали при себе, чтобы тщательно и со вкусом обсасывать, когда заблагорассудится. Попытаться уйти — значит подписать себе смертный приговор.       Ибо был слабым. Он оказался на грани. Между сумасшествием и желанием избавить себя от мучений — умереть от собственной руки.       Немногим позже он встретил Чжаня. Человека, которого судьба послала ему в утешение. Эта злодейка, должно быть, почувствовала вину и захотела искупления. Человека, который приручал его, шаг за шагом, словно дикого зверька, впервые покинувшего джунгли. Он прошел вместе с ним через ад, чтобы показать, что нормальная жизнь для Ибо, для них, все еще возможна. Чжань полюбил так сильно, так искренне и безусловно, что сомнений и быть не могло. Он будет с Ибо до конца.       Чжань принимает в Ибо всё: его шрамы, его боязнь темноты, его стеклянные глаза, смотрящие сквозь, когда он говорит о прошлом. Он также принимает его смешные, почти по-детски припухлые щечки, которые так приятно целовать и дуреть от того, что Ибо позволяет, его нос, когда-то пострадавший от перелома и губы, которые ему нельзя целовать. Наверняка мягкие на ощупь, сладкие, но пока запретные. Пока, потому что Чжань верит, что в один прекрасный день с Ибо спадут все оковы. И он раскроется.       А пока Чжань целует в лоб. По ночам, когда Ибо уже засыпает, тревожно ворочаясь и пытаясь даже в полудреме отобрать одеяло. Боится замерзнуть, как когда-то. Тот монстр, не человек, оставлял его на сутки на бетонному полу, голого, без еды и воды, дезориентированного и одинокого. Теперь Ибо никогда не спит один. Чжань бережно обнимает со спины, гладит его руки, вдыхает запах его волос и охраняет его сон.       Кожа под губами почти горячая, нежная, словно создана для того, чтобы этого человека любили. И Чжань делает это двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Пока Ибо, еще не готовый морально к длительному выходу в социум, учебе в университете, занимается домашними делами и, немного, своими хобби, он ходит на занятия, подрабатывает, проведывает родителей.       Как-то раз Чжань возвращается домой совершенно уставший и разбитый. День не задался: курсовая работа не пришлась преподавателю по вкусу и тот отправил его на пересдачу. Недоделал, недосмотрел, уделил учебе меньше времени, чем было необходимо и вот, пожалуйста — получите-распишитесь. Чжань немного корил себя за это, хотя и научился принимать свои ошибки как нечто неизбежное и даже нужное.       Ибо встречал его в прихожей. Вроде бы все такой же — привычный, где-то сдержанный, но теплый. Такой свой. Тем не менее, Чжань почти сразу заметил, что что-то в нем точно изменилось. Тогда он оглядел любимого еще раз и понял: его глаза. Глаза больше не смотрели сквозь, не прятались, не были тонкими льдинками посреди бескрайнего океана. Наоборот, они смотрели как-то живо, радостно, прямо. Ибо весь будто чего-то ждал, хотел и вот, наконец, решился. И именно его глаза об этом и рассказали. Глаза, как говорят, — зеркало души.       — Ибо, что-то случилось? — настороженно спрашивает Чжань.       Смотрит во все глаза и терпеливо ждет ответа.       — Нет, с чего бы. Скучал по тебе целый день.       Ибо лучезарно улыбается и мгновенно обнимает. Чжань притягивает его к себе, носом утыкаясь в висок.       — И я, — тяжело выдыхает. — Я тоже скучал.       Ибо целует первым. Не смело, совсем нет. Робко касается чужих губ своими, ощупывая, узнавая давно забытое ощущение и медленно отстраняясь. Чжань находится в таком ступоре, что не может пошевелиться, не то что ответить. В голове пульсом бьется лишь одна мысль: «Это — правда? Не сон?..».       Тогда Ибо, видя его замешательство смелеет, целует еще раз, с напором припечатывая рот поцелуем, обводит кончиком языка края губ, с волнением замирает. Грудь трепетно вздымается от нехватки воздуха, но больше от восторга. От романтики момента. Полутемный коридор один стал свидетелем единения не тел — душ.       И тогда Чжань все-таки отмирает. Улыбается с легкой дрожью, захватывает губы своими, запуская пятерню в волосы Ибо и прижимаясь всем телом. Пространство точно сужается, оставляя их на этом маленьком островке одних.       — Ты с ума сошел что ли, — Чжань неверяще смеется и дуреет.       Целует по очереди подрагивающие веки, нос, обе щеки и возвращается к чужому рту. Они улыбаются, пока из глаз уязвимо брызжут слезы, и рвано целуются, словно соревнуясь с невидимым противником в том, что могут делать это так быстро и бесконечно.