Лёд и солнце

12 февраля 2021 г.

      Как она оказалась здесь? Ответ, наверное, скрыт под десятками тяжёлых пластов чьей-то давно угасшей памяти. И нечего ворошить её. Она стояла на скале — только оглянись, посмотри через плечо, и увидишь огромных орков, которые копошились там, натягивая крылья знакового механизма. Но зачем же оглядываться? Единственное, что ещё имело какое-то значение, можно было увидеть прямо перед собой. У края пропасти стоял Азог. Взгляд упал на него — тяжёлый, как чёрный орочий топор, полный смертоносного яда и такой лютой злобы, что будь эта тварь кем-то другим, кем угодно, она бы уже насаживалась на острые пики поверженных колесниц под скалой. Но бледная спина не дрогнула, он не обернулся к ней. Искренность чувств вся ушла на него — видно, зря. Лишь искусственная злоба, искусственная ненависть, искусственная любовь вспарывали шипами сердце — такие беспощадные, такие сильные, что их уже и нет, казалось бы. Человеческое сердце не способно воспринимать такую муку, и она стояла и смотрела вниз, на долину у подножия Гром-Горы, Горы-Молнии, королевства, прогремевшего среди всех народов, как удар молнии в грозу, лишь на миг, Одинокой Горы — места, что принесло в конце лишь полное одиночество. На долину, наполненную огнём и кровью, смотрела невидящими глазами, в которых ещё можно было прочитать боль, безысходность и все остальное, но только не любовь. Только снаружи. Потому что. Все, кого она успела полюбить за данный ей взаймы кусочек настоящей жизни, разбросаны сейчас по этому огромному пространству, и помочь им не сможет уже никто. Все до одного погибнут в этой битве. Из-за неё. Сотни бесполезных, бесцветных оболочек стягивали зачем-то душу, а она рвалась и рвалась из них — к тому спокойствию, теплу и тьме, что были так близко, казалось, только руку протяни, да вот — снова помешали. И смотрела вниз, опустив смёрзшиеся ресницы. Рвалась, потому что. Потому что всё, что составляло сейчас её жизнь, было внутри, и она ни о чём не думала — только приглушённая боль била по мозгам. Кому же нужна такая жизнь? На миг зажмурившись, медленными шагами пошла она к обрыву. Огромная фигура Азога приближалась, увеличивалась. Перемешивая рыдания с рыком — не свои, ох, не свои, чужие, неискренние — побежала наконец, набирая скорость, прямо на него, толкнула изо всех сил и вместе с ним полетела вниз со скалы. Ей давно уже всё равно. А смерть осквернителя ничего не решит. Но если уж все равно уходить, можно же всадить этот последний нож ему в спину? Хоть немного ослабить ненависть — только до того, чтобы снова ощутить её перед смертью. А помочь им она уже ничем не сможет. Мысли были. Тоже. Но тоже — чужие словно. Может быть, под этой неподъёмной ношей человеческое существо расслаивается на сотни отдельных слоёв, а потом перестает собирать себя по кускам. Перестаёт чувствовать себя кем-то. И его уже нет. Это уже неизлечимо. А с востока летели орлы. Их вожак подхватил одно из падающих тел и взмахнул крыльями навстречу сияющему солнцу. Она хотела освободиться, сбежать отсюда, чтобы ей дали это сделать, чтобы никто не твердил успокаивающе, что надо, надо собирать себя в единое целое, надо снова и снова заставлять себя чувствовать это, заставлять себя рваться под невыносимой этой тяжестью. Может, есть способные к этому испытанию, но она не из их числа. Хватит с неё. В сознании снова и снова вспыхивали моменты, которые она проживала секунду за секундой. Чёрная замёрзшая кровь на спутанных волосах, пальцы, сжимающие рукоятку сломанного меча, приоткрытые холодные губы, грудь, которая уже не вберёт в себя воздух никогда. И снова, и снова, с каждым, кто сейчас был внизу, так далеко. И всё равно, что будет дальше — она виновата. И битвы бы не было, если бы она здесь не оказалась. Лицо было перемазано слезами и грязью, одежда разорвана, но это было снаружи. А то, что снаружи, не сравнить с тем, что происходило внутри. Внутри застывшего, изорванного тела. Под сладкой маской искажённого отчаяньем лица. Ничего уже не имело значения, она навсегда заперта внутри своего заходившегося рыданиями сознания. Улыбка не проскользнёт больше на лице — чьём, неважно, глаза никогда не закроются. Ничем не поможешь. Орёл, взмахивая громадными крыльями, летел и летел куда-то, зачем-то сжимая в морщинистых лапах бесполезную шелуху оболочек, сдавливающих беззащитное перед тяжестью собственного существования сознание.