.
7 июля 2021 г., 23:56
Она подходит к моей могиле и падает на колени, прижимаясь худыми пальцами к серой плите. Она скрючивается и беззвучно плачет. За те три года, что безвозвратно вышибло из моей памяти, меня успели похоронить. За те три года у меня появилась женщина? Бред, у меня не могло появиться женщины, но кто она? Студентка? Ни одна студентка не стала бы рыдать на могиле такого дерьмового преподавателя, как я. Подруга? У меня не было друзей после Лили, если только Люциус не сменил пол и не пристрастился к магловским одеждам. Родственница? Все мертвы.
Но она здесь и она хватает воздух ртом, чтобы не задохнуться от тихих рыданий, она раз за разом проходит мокрыми от слёз пальцами по могильному камню. Она так потеряна, что даже не заметила, что в нескольких метрах от неё, у высокого дуба, стою я. Она точно что-то знает, она может мне помочь. Я не понимаю, что происходит в мире, я не знаю, закончилась ли война, я даже не знаю, как попал в ту магловскую больницу и почему для магической Британии Северуса Снейпа больше не существует. Да, это идеальный шанс бросить всё, уехать подальше и начать жить отшельником, я мечтал об этом с тех самых пор, как потерял её, мою Лили. Но что-то неведомое толкает меня вперёд, навстречу к этой несчастной блондинке в мешковатом, явно мужском свитере. Чёрт, да кто вообще ходит по улице зимой в одном свитере? Нас разделяют пара моих широких шагов, а она всё ещё не замечает моего присутствия. Её спина бесконтрольно трясётся не то от холода, не то от плача. Я набираю воздух в лёгкие и стараюсь сделать голос как можно более приветливым.
— Прошу прощения, мисс, — начинаю я, а она вздрагивает и застывает, её спина, только что дрожавшая, превращается в камень, её пальцы медленно скользят вниз по надгробию, но она не оборачивается. Я уверен, она узнала мой голос и она надеется, что ей показалось. — Я подумал, что вы можете помочь мне, — немного раздражительно заканчиваю я и терпеливо жду.
Она встаёт на слабые ноги и вытирает испачканные в земле ладони о несуразные синие джинсы. Она оборачивается, и я бегло изучаю измученное лицо. Впалые щёки, бледная кожа, карие глаза, под ними — огромные синяки и свежие дорожки от слёз. Я вижу в её взгляде испуг, затем невероятный ужас и отчаянное отрицание, она отступает на два шага, истерично тряся головой, её тонкие пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются, сжимаются и разжимаются, это нервирует. Я прикрываюсь холодной маской безразличия, но на деле я растерян, смущён, я всё ещё ни черта не понимаю, я хочу встряхнуть её как следует, всадить звонкую пощёчину, чтобы пришла в себя, чтобы не страдала по мне, чтобы убралась отсюда вон и никогда больше здесь не появлялась.
Она оседает на колени и отключается, я успеваю схватить её плечи, прежде чем голова касается мокрой от растаявшего снега земли. Потеряла сознание, как героини самых сопливых романов человечества, упала прямо на снег, как в дешёвой драме, как в мыльной опере, которую мне довелось увидеть единожды в телевизоре отца. Оставлять её здесь нельзя — замёрзнет и сдохнет прямо на моей могиле. Я поднимаю её с земли, прижимаю к себе и аппарирую в Паучий Тупик. Мне больше некуда идти, тем более с ней. Кладу её на потёртый диван в гостиной и накрываю застиранным до дыр пледом.
Она красива, чёрт возьми, она красива даже со спутанными волосами и заплаканным до тошноты лицом. Во сне оно выглядит таким безмятежным, таким спокойны и невинным, будто пять минут назад её тело не было охвачено судорогой, будто пять минут назад, когда она увидела меня, её не поглотили боль, ужас, отчаяние, желание кричать так, что услышали бы за несколько кварталов вперёд. Она так беззащитна, так юна, на вид ей не больше двадцати пяти. Она лежит передо мной и ровно дышит, я стою над ней с кружкой отвратительно горького кофе и постукиваю пальцем по тёмной керамике. Молю, чтобы она не устроила очередную сцену, когда очнётся. Я изучаю её тёмный, поношенный свитер и поддаюсь соблазну. Я опускаюсь на колени и глубоко вдыхаю. Она пахнет мной, нет, не она, её свитер. Запах уже почти выветрился, любой другой вряд ли отличил бы его от окружающей среды. Но не я, я чувствую его, я раз за разом поглощаю эти ускользающие нотки трав и мужского шампуня, который варю себе лет с двадцати. Она не стирала свитер, кажется, с тех пор как меня похоронили. Сумасшедшая, она не стирала свитер восемь месяцев. Но у меня не могло быть такой безвкусной вещи в гардеробе, я бы никогда не отдал свою одежду какой-то ведьме. Может, она фанатичная шлюха из Лютного? Бред, я не пользовался популярностью ни у одной из них.
Часы бьют восемь вечера, я отстраняюсь и занимаю кресло напротив, я всё ещё смотрю на неё, не в силах оторваться. Кто ты? Что здесь творится? Тянусь за очередным глотком кофе и получаю лишь жалкие остатки капель на дне. Я снова иду к плите за новой порцией, потому что это действие отвлекает от мыслей. Шорох, я слышу шуршание пледа на диване. Она очнулась, чёрт, она очнулась. Я замираю, опасаясь её реакции, кофе выползает из турки и расплывается по обшарпанной столешнице. Плевать! Снимаю посуду с конфорки и оборачиваюсь.
Она стоит возле дивана и отчаянно пытается найти в карманах палочку, она забыла её, ей страшно. Она не осматривается по сторонам, она была здесь, она знает мой дом. Я замечаю, как трясутся её руки, и устало выдыхаю.
— Мисс... — начинаю я, но она перебивает.
— Нет! — срывается на крик и подходит ближе, нас разделает низкая барная стойка. — Кто вы? Что вам нужно от меня, от него? Как вы попали в его дом? — её голос обжигает холодом, она наконец-то взяла себя в руки, собралась.
Я зачем-то подхожу ещё ближе, а она пятится назад и вытягивает руки вперёд. Идиотка, будто меня бы это остановило. Я достаю из кармана палочку и показательно кладу на стойку, надеясь, что это ускорит наше нелепое знакомство. Она бегает по мне глазами, она изучает меня, каждую грубую морщину на моём лице, каждую пуговицу моего наглухо застёгнутого сюртука. Я читаю жажду в её взгляде, она хочет броситься на меня, повиснуть на шее, зацеловать до смерти, но сдерживается. Она не верит, что это я. Достало, надо что-то с этим делать.
— Думаю, нам с вами стоит всё же поговорить, — я стараюсь быть мягким, чтобы не спугнуть это странное существо.
— Как вы подделали его голос? Зачем весь этот цирк? — её голос становится стальным, а взгляд пустым, она прячет эмоции, погружаясь безжизненными глазами в мои. Дурная девчонка, да когда же ты уже поймёшь!?
— Я ничего не менял и не подделывал, цирк здесь устраиваете вы, — не сдерживаюсь я и внимательно слежу за реакцией. Она едва заметно вздрагивает от звука моего голоса. — Сначала трясётесь над моей могилой, затем падаете в обморок, — я преодолеваю то ничтожное расстояние, которое нас разделяет, и склоняюсь над её лицом. — Кто вы, чёрт возьми, такая?
Она пристально смотрит в глаза и глубоко вдыхает, стараясь раствориться в моей запахе. Я чувствую что-то мягкое на своей скуле. Только не это... Её рука ощупывает каждый дюйм моей сухой кожи, она трогает морщину меж бровей, проводит тонкими пальцами по горбинке носа, затем по губам. Я не могу оттолкнуть её, я просто стою и ощущаю, как внутри закипает ярость, я снова смущён и снова растерян, я ненавижу, когда меня трогают посторонние. Но сейчас, когда она продолжает скользить холодными пальцами по старческим складкам моего лица, я чувствую что-то, что не могу описать, чему не могу найти объяснений, как будто я упускаю что-то, что-то очень важное, но никак не могу найти зацепку внутри.
— Перестаньте, — хриплым голосом выдавливаю я и отстраняюсь. Она зажимает рот рукой и пускает слезу.
— Как это возможно? — шепчет она. — Вы так похожи на него, — я снова глубоко вздыхаю и провожу рукой по лицу.
— Это и есть я, — мой голос становится раздражительным, я уже с трудом могу себя контролировать. — И прежде чем вы устроите очередную истерику, я должен прояснить несколько моментов, — мне тяжело быть сдержанным и мягким, я уже давно готов сорваться, но не могу, я слишком сильно нуждаюсь в её помощи. — Меня зовут Северус Тобиас Снейп, судя по тому, что сейчас декабрь 1998, мне тридцать восемь лет. Последние семь месяцев я провёл в магловской больнице на окраине Лондона, куда меня доставили после несчастного случая с большой потерей крови и многочисленными укусами на шее. Первые три месяца я был в коме, ещё месяц — в состоянии овоща. Когда уже мог осознанно воспринимать человеческую речь, мне сообщили, что сейчас 1998 год. Последнее воспоминание в моей голове датируется 1995 годом. Следовательно, из моей памяти вышибло три чёртовых года, за которые, как оказалось, меня успели похоронить. Я вернулся сюда неделю назад и совершенно сбит с толку. Я не знаю, закончилась ли война, ждут ли меня в Хогвартсе, я пришёл на могилу матери и увидел свою. А потом на кладбище появились вы. Я предположил, что мы с вами знакомы, поэтому вы сможете мне помочь. Мне нужна любая информация о том, что сейчас творится в магической Британии и... — я не успеваю договорить, она подходит ближе, настолько, что наши тела соприкасаются. Она запускает руку в мои грязные волосы, а второй робко хватается за плечо, она утыкается носом в мою шею, закрытую воротом рубашки, её трясёт. Она сжимает ладонь, больно оттягивая волосы, и жадно поглощает воздух, пытаясь запомнить аромат. Я терплю, плотно сжав зубы, лишь бы она успокоилась и рассказала всё, что знает.
Часы бьют девять, она вздрагивает, медленно отстраняется и, пряча лицо, отворачивается. Я слышу всхлип и вижу, как руки поспешно стирают влагу с лица. Она поворачивается, обтирая ладони о джинсы, и я замираю. Она снова надела маску, её глаза затвердели от холода, я не вижу в них ничего, кроме пустоты. Она возвращается на диван и отстранённо начинает.
— Прошу прощения, если смутила, я помогу вам, — я расслабленно выдыхаю и занимаю кресло напротив, стараясь не смотреть на неё. — Война закончилась, Воландеморт мёртв, — я снова выдыхаю, но это ещё не всё, что я хочу услышать. — Гарри Поттер жив, — да, она точно знала, как мне нужна эта информация. Я сажусь глубже и расслабляю спину, теперь уже не страшно. — Вас считают погибшим, потому что в день финальной битвы Воландеморт решил, что вы мешаете ему полностью овладеть Бузинной палочкой, он перерезал вам горло и натравил свою змею, — я замечаю, как сжимаются на коленях её пальцы, ей тяжело говорить о моей «смерти».
— Бузинная палочка? — уточняю я. — Но ей владеет Альбус Дамблдор, — она делает глубокий вдох, и мне это не нравится.
— Вы убили Альбуса Дамблдора по его же просьбе, но вы так и не стали настоящим владельцем палочки, директора успел разоружить Драко Малфой, Воландеморт ошибся, палочка никогда не принадлежала вам, — поясняет она и смотрит прямо мне в глаза. Мне нужна ещё информация, этого слишком мало, она читает просьбу в моём взгляде и продолжает. — Перед тем, как вы... — она запинается, и я помогаю ей.
— Перед тем, как я умер, полагаю.
— Да, перед этим вы успели отдать Гарри Поттеру некоторые свои воспоминания, благодаря им мальчик узнал, что является крестражем, он также узнал про вашу настоящую роль в войне, узнал о просьбе Дамблдора и о вашей дружбе с его матерью, — она отводит взгляд и начинает бесцельно рассматривать кухонный гарнитур. Я злюсь на себя, злюсь на то, что согласился выполнить очередную грязную просьбу старика, на то, что показал Поттеру больше, чем следовало, я всё ещё зол на то, что не могу вспомнить ничего из того, что сообщает мне эта незнакомка.
— Что происходит сейчас? — нервно спрашиваю я, сжимая подлокотники.
— Сейчас магический мир восстанавливается, — она снова поворачивает голову ко мне, и я замечаю дорожки от слёз на щеках. — Всё ещё восстанавливается, Хогвартс возобновил работу, кажется, за директора там теперь Макгонагалл. Что касается вас, я бы посоветовала пока оставаться в тени, вас оправдали благодаря показаниям Поттера, но люди всё ещё считают вас пожирателем и человеком, который убил Альбуса Дамблдора. Вы знаете, сколько раз вашу могилу расписывали грязными словами, сколько раз её пытались разрушить? — спрашивает она, но тут же одергивает себя. — Прошу прощения, я отвлеклась, — она встаёт и направляется к выходу. — Думаю, это всё, что я могу вам рассказать, до свидания, — она тянется к металлической ручке, а я вскакиваю с кресла и подхожу ближе.
— Стойте, — почти кричу я, отчего она вздрагивает, но не оборачивается. — Кто вы? Как вас зовут?
— Я думаю, сейчас это уже не имеет никакого значения, мистер Снейп, — дверь со скрипом открывается, она переступает порог и поворачивает голову так, чтобы поймать меня боковым зрением. — До свидания, — хлопок аппарации оставляет меня в одиночестве. Опять.
***
Три дня назад эта странная девица покинула мой дом, третий день подряд я безжалостно напиваюсь огневиски и не выхожу на улицу. Три чёртовых дня я понятия не имею, что мне делать дальше. Я порывался аппарировать к Хогвартсу, но не стал, хотел наведаться к Поттеру, но вовремя опомнился, планировал заявиться в министерство, но понял, что лучше уж сразу в Азкабан, чтобы не тратить время на транспортировку. Я постоянно сажусь в то самое в кресло и пялюсь на диван, который три дня назад был занят ей. Любовь. Я видел это в её глазах, я читал это в её движениях, в том, как она отчаянно поглощала мой запах, как пыталась унять дрожь во всём теле, когда вкратце пересказывала события последних лет. Я пытался примириться с мыслью, что где-то в этом мире есть человек, которому я важен, так сильно нужен, как глоток свежего, прохладного воздуха после утомительной пробежки. Нет, она не должна испытывать ничего подобного ко мне, не должна ходить на фальшивую могилу и оставлять над ней остатки своей молодости и красоты. Как я мог подпустить кого-то настолько близко в разгар войны? О да, я уверен, что мы были близки, я даже почти уверен, что сам испытывал к ней когда-то хотя бы симпатию. Но как? Как это могло произойти? Мне не хватает воли бросить всё и покинуть Англию. Мне не хватает выдержки остаться дома и допивать виски, от которого уже тошнит. Я нахожу на подушке светлый волос и окунаю в поисковое зелье. Я иду за ней. Зелье приводит меня на безлюдную, довольно мрачную улицу, я не узнаю район, не уверен, был ли я здесь раньше. Светлый деревянный дом выглядит почти заброшенным, фасад перепачкан, цветы на веранде, кажется, умерли ещё раньше, чем наступили холода. Я прячусь за небольшим деревом и заглядываю в окно. Тридцать минут, которые длятся вечно, я наблюдаю лишь пустоту захламленной гостиной, планировкой похожей на мою собственную. Я разглядываю фотографии в рамках на стеллажах, но не могу рассмотреть лица. Я перевожу взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж, и вижу её. Она спускается с огромным мусорным пакетом, уже не в том ужасном свитере, а в элегантной белой блузке, заправленной в чёрные брюки с высокой талией. Она накрашена, и, Мерлин, как же ей идёт эта красная помада. Она уже не плачет, она выглядит такой сильной, будто сцена на кладбище три дня назад мне просто приснилась. Может, я и вправду напился до такой степени, что всё это придумал? Бред, я же только что нашёл её волос. Она выходит к мусорным бакам и кидает доверху набитый чёрный мешок, у неё в руках есть что-то ещё, что она не решается отпустить. Она стоит ко мне спиной и долго смотрит на ценную вещь. Она собирается и избавляется от неё, внутри бака что-то звенит, кажется, разбилось стекло, а она убегает обратно в дом, громко хлопнув дверью. Я не вижу, чтобы она прошла в гостиную или поднялась наверх, предполагаю, что она сидит под дверью, вероятно, снова плачет. Ветер неприятно задувает в рукава мантии, заставляя меня сложить руки в карманы, а ноги сами несут тело к мусорке. Я чувствую себя последним идиотом, вещи которого только что выкинула бывшая-истеричка. Пластиковая крышка приподнимается, и я вижу рамку для фотографии, валяющуюся в куче мелких стёклышек. — Акцио, — она прыгает мне в руку, а я отшатываюсь, не в силах вздохнуть. Шикарный особняк, обставленный позолоченными стульями и музейными статуэтками, на стенах висят картины времён Барокко. Слева стоит Люциус в своём самом дорогом костюме, его лицо трогает гордая улыбка, а рука приобнимает за талию Нарциссу, одетую в длинное изумрудное платье с глубоким декольте. Она улыбается и смахивает одинокую слезу с румяной щеки. Я задерживаю взгляд на них, совершенно не желая смотреть в центр снимка, я уже успел мельком увидеть, что там, и я отчаянно молюсь, чтобы мне показалось. В конечном итоге я сдаюсь и медленно веду глаза к нам. Мы, так странно восприниматься себя частью чего-то целого, чего-то тёплого, страстного, искрящегося счастьем. Мы стоим под картиной Рубенса, облачённые в свадебные наряды. На мне — идеально выглаженный брючный костюм с золотыми запонками, видимо, одолжил Люциус. На ней — длинное платье с рукавом из мягкой струящейся ткани белого цвета, стройную ногу обнажает ненавязчивый разрез, русые волосы собраны в элегантный пучок, а передние пряди игриво завиваются у самого лица. Она зарылась рукой в моих волосах, прямо как три дня назад, а я обхватил её тонкую шею. Я целую её, целую так страстно, будто нас никто не видит, будто прямо сейчас взвалю её на дорогущий стол, обставленный коллекционным фарфором. Темнеет, ветер жалким воем разносится по пустынному району, а я всё ещё стою с колдографией в руке и не могу оторвать взгляда от нас — меня и той странной, но уже почему-то такой родной незнакомки. Слабак, я чёртов слабак, потому что не могу выкинуть этот злосчастный снимок обратно в мусорку, где ему самое место. Я не могу отойти от её дома, опасаясь, что больше смогу вернуться, я не могу бросить её, не поговорив хотя бы ещё раз. Мысли путаются, и я уже не могу самостоятельно разобраться в этом хаотичном потоке. Врачи в больнице сказали, что восстановлению памяти способствуют триггеры, яркие образы из прошлого или сильные чувства. Только мне ни черта не помогает, я всё ещё вижу чистый лист длиной в три года. Три года, за которые я успел влюбиться и жениться. Моя жена — мне надоело думать о ней как о незнакомке — моя жена полгода жила с мыслью, что потеряла любимого человека, моя жена день за днём склонялась у могильной плиты, плача и удаляя гнусные оскорбления, моя жена не стирала и, я уверен, не снимала мой свитер несколько месяцев, моя жена так потерялась в этом мире, что совершенно перестала следить за своим домом и за собой. Три дня назад моя жена обнимала бесчувственный камень, три дня назад моя жена нашла меня и три дня назад снова потеряла. Я сам отпустил её, просто воспользовался ей, получил нужную информацию и спокойно дал аппарировать прочь. Но это не самое страшное, меня пробирает дрожь, когда я понимаю, что ничего не чувствую, совсем, кроме жалости и сочувствия, доселе мне неизвестных. Улица окончательно сдалась под натиском вечерних сумерек, и я не понял, сколько уже простоял возле серой пластмассовой коробки со снимком в руках. Я снова иду на поводу эмоций и стучу в хлипкую деревянную дверь. Слышу шорохи прямо за ней, и они выдают её — она не ушла в комнату, не начала заниматься своими делами, она просидела под дверью те несколько часов, что я простоял снаружи. Дверь безжалостно скрипит, и я снова встречаюсь с карими глазами, полными боли и отчаяния, она не ожидала, она смотрит на меня, не моргая, а я хочу схватить её и утешить. Мне жаль, мне правда жаль, что когда-то я посмел надеяться на счастливое будущее, мне жаль, что я посмел обнадёжить кого-то, кто слепо доверился мне. — Вы хотели узнать что-то ещё? — холодно роняет она и отходит на пару шагов, разрешая пройти внутрь. Я принимаю приглашение и шагаю в тёмное помещение. — Прошу прощение, что снова беспокою вас, но я нашёл это, — вытаскиваю руки из-за спины и протягиваю снимок. Она опускает взгляд и тяжело сглатывает. — Что вы хотите, Северус? — я вздрагиваю от звука своего имени, я слишком редко слышал его из женских уст, но ей можно. — Я не знаю, как попросить вас, но, — я запинаюсь, потому что сам не понимаю, чего хочу, что вообще здесь делаю. Она стоит ровно, скрестив руки на груди, она держится, такая статная, такая сильная, я почти восхищаюсь ей. — Мы могли бы ещё поговорить? — кое-как заканчиваю несуразную просьбу и жду. Она сомневается всего пару секунд, но я успеваю заметить метания в глазах. — Проходите, — указывает рукой на кухонный стол и зажигает свечи. — Кофе? — спрашивает она, не оборачиваясь. — Пожалуйста, — киваю я и усаживаюсь на скрипучем деревянном стуле, рассматривая её спину. Ровная, идеально прямая осанка, сквозь тонкую ткань блузки виднеются лопатки. Я скольжу по ней взглядом, слежу, как она тщательно отсыпает нужное количество порошка в турку, как терпеливо ждёт, пока огонь сделает своё дело, как бережно, чтобы не разбрызгать капли по чашке, выливает готовый напиток. Её тонкие пальцы мелькают где-то около моего лица, когда она бесшумно ставит посуду на стол, и я замечаю кольцо из белого золота с гравировкой на латыни, но не успеваю прочесть надпись, она занимает место напротив и смотрит в упор. Теперь мы оба ненасытно изучаем друг друга, она вспоминает мои черты лица до мельчайших подробностей, а я знакомлюсь заново. Пламя от свечи бесконечно рисует на её хрупком лице несуразные тени, мешая мне сосредоточиться. Я не притрагиваюсь к кофе, на который согласился только ради формальности, он наверняка уже успел остыть и стать невозможно мерзким, мы сидим в тишине, пока я наконец не решаюсь. — Я могу узнать ваше имя? — она снова вздрагивает от моего голоса, но сразу же берёт себя в руки. — Оливия, — отзывается она и переводит взгляд в сторону. — Оливия, — я пробую имя на вкус, пытаясь мысленно сопоставить его с моей фамилией. — Вы вернулись в Хогвартс? — дежурно спрашивает Оливия, стараясь как можно быстрее нарушить давящую тишину. — Нет, — она удивляется, но не продолжает расспрос. — Я не был в Хогвартсе, за эти три дня я не был вообще нигде и, честно сказать, уже не знаю, есть ли мне место в этом мире. — Вы пришли поделиться этим со мной? Сожалею, я не психолог, — она переводит на меня вопросительный взгляд, а я читаю в нём желание броситься ко мне в объятия, она держится, прикрывается дерзостью, лишь бы снова не распустить сопли при мне. Я всё ещё восхищаюсь ей. — У меня никогда не было женщины, настоящей женщины, — начинаю я, немного хлебнув остывшего кофе. — Я не допускал мысли, что когда-то влюблюсь, тем более взаимно, тем более женюсь, — останавливаюсь, чтобы проверить реакцию, но она так же показушно холодна, но так красива. — Для меня странно было видеть вас, вашу реакцию и теперь это фото. Да я до сих пор не могу осознать, что женат, что кто-то носит мою фамилию и кольцо на пальце, — я ругаю себя за слабость, за безвольное, бесхребетное поведение, за то, что сижу перед ней и фактически ною, но я не вижу других путей наладить хоть какой-то контакт. — Я хотел бы вспомнить всё, узнать вас, — торопливо заканчиваю я и глотаю кофе, унимая ногу, которая нервно трясётся под столом. Оливия встаёт со стула и подходит к кухонной столешнице, опираясь на неё руками, она шумно выдыхает и роняет голову. — Приходите завтра днём, — шепчет она. — Мне нужно подумать. Я сижу, не двигаясь, ещё с минуту и снова смотрю на её уже сгорбленную спину. — Спасибо, — выдавливаю я и спешу покинуть мрачный дом. Она останавливает меня у самой двери и протягивает фото, стараясь избегать зрительного контакта. — Заберите себе.***
Глухой звук удара пустой бутылки о ковёр выводит меня из транса. Четыре утра, я невозможно пьян, меня, кажется, тошнит, но я не могу сползти с дивана и оторвать взгляд от фотографии. Картинка перед глазами постоянно расплывается, и мне приходится часто моргать, чтобы снова поймать фокус. Я не могу полностью разглядеть наши лица, они умело прикрыты жарким поцелуем, но я чувствую это, ощущаю каждой пропитанной алкоголем клеткой своего тела то мерзкое счастье, что исходит от нас. Счастье, которое изначально было обречено на провал. Чем я думал? Очевидно не тем местом, которым бы стоило. А Нарцисса? Стоит, заливается слезами радости, будто не знает, что скоро всему этому придёт конец, будто не знает, что у пожирателей нет права на счастливый финал. Да даже если бы я вышел из битвы целым и невредимым, меня бы непременно ждал пожизненный срок в Азкабане, что я мог дать приличной женщине, кроме единичного, крайне посредственного секса? Я не знаю как, но добираюсь до кровати, залпом глотаю отрезвляющее, чтобы не проспать, и отключаюсь, держа фотографию в руке. Ровно в двенадцать часов дня я уже стою за деревом у её дома. Я понятия не имею, что для неё «день», но я надеюсь, что пришёл не слишком рано. Просто не мог больше ждать, не мог сидеть дома, зная, что где-то далеко есть она. Я беру себя в руки и направляюсь ко входу, но останавливаюсь, когда взгляд падает на окно. Оливия сидит на диване и перебирает приличную стопку фотографий, её лицо снова искажено рыданием, а она так изумительна, когда не плачет. Я не решаюсь беспокоить и возвращаюсь в укромное место под деревом, чтобы не смущать своим появлением. Холодает, меня обсыпает мелкий снег, согревающие чары уже почти не действуют, выхожу из своего укрытия и заглядываю в окно. Собралась, успокоилась, ходит по гостиной кругами и ждёт. На ней сегодня элегантное чёрное платье до колен из шёлка, плечи прикрыты широким серым пиджаком, а волосы собраны в низкий хвост. Я снова любуюсь ей, я уже не удивляюсь, что когда-то влюбился в неё. — Добрый день, Северус, проходите, — приветливо говорит она, когда я наконец решаюсь заявить о своём присутствии и постучать. Оливия указывает рукой на диван. — Добрый, надеюсь, я вовремя, — отзываюсь я и осторожно опускаюсь на мягкую обивку. Она прибралась, теперь комната не походит на склад вещей, она чистая и уютная. Повсюду стеллажи с книгами, на одной из полок я замечаю магловский фотоаппарат. Забавно, если бы в нашу первую встречу на ней не были надеты джинсы, я бы никогда не подумал, что она тяготеет к магловской культуре. Её внешность походит чистокровно-аристократичную. — Я подготовила кое-что, чтобы нам было проще, — спокойно говорит она и садится рядом с той самой стопкой фотографий. Нас разделяют несколько ничтожных дюймов, если я чуть двину ногой, то непременно задену её, это душит изнутри. — Фотографии? — формально уточняю я, чтобы заглушить звенящую тишину в ушах. — Вы увлекаетесь фотографией? — киваю на полку с камерой. — Увлекалась когда-то, — я снова слышу холод в голосе и хочу прокричать ей, чтобы не закрывалась, не прятала эмоции, но она будет продолжать ограждать себя барьерами, лишь бы снова не привязаться ко мне, лишь бы снова не потерять. — Я собрала наиболее важные моменты наших с вами... — запинается и мнёт в руках глянцевую бумагу. — Отношений. Я киваю, стараясь не смотреть на снимки раньше, чем она начнёт рассказ, но я уже отчетливо краем глаза вижу свой неизменно чёрный силуэт. — Вы уверены, что готовы, что хотите этого? — осторожно спрашивает она, но я понимаю, что вопрос обращён не столько ко мне, сколько к ней самой. Готова ли она? — Да, — сдержанно киваю и наконец роняю взгляд на стопку, что беспокойно мнётся в бледных пальцах на чёрном шёлке. Я сижу в большом зале, наполненном серьёзными людьми в дорогих мантиях, на кресле и привычно потираю подбородок пальцами. Мой угловатый профиль на фото почему-то не вызывает молниеносное чувство тошноты, даже сгорбившийся нос не кажется мне противным. Я сосредоточенно смотрю вперёд, полагаю, на сцену. Вероятно, это ежегодный съезд мастеров зельеделия. — Я приметила вас на том форуме, — начинает она, выводя меня из собственным мыслей. — Вы тогда блестяще выступили с докладом об усовершенствовании волчьего противоядия, а я сразу приметила вашу внешность. Такая необычная и статная. Вы всё время держали спину прямо, ваши руки не теребили мантию от волнения, когда вы стояли у трибуны. Вы были так спокойны и сдержаны, так уверены в себе, будто вам было плевать на то, что в зале сидит сотня человек, готовых по первому хлопку раскритиковать все ваши разработки. Я едва ли попала бы на такое мероприятие, если бы не брат. Он тоже занимался зельями, правда специализировался исключительно на лечебных. Он вытащил меня в другую страну, чтобы не скучала дома, я сильно противилась, просто не понимала, что мне делать в обществе аристократов, бесконечно обсуждающих какие-то растения и способы их смешивания. Но всё же сдалась и поехала, — Оливия замолкает и поднимает взгляд на меня, я не знаю, что сказать, но отчаянно хочу услышать продолжение. Она читает это в моих заинтересованных глазах. — Я всегда брала с собой камеру, когда отправлялась куда-то, кроме магазина или работы, взяла и на форум. Вы были моей первой моделью в тот вечер и, к слову, последней. Вы услышали звук затвора и обернулись. Признаюсь, я испугалась, когда увидела в ваших холодных глазах гнев, но не убежала, хотя очень хотела. Вы пригрозили мне расправой и потребовали немедленно стереть снимок. Я рассмеялась, чем невероятно смутила вас, и удалила фотографию. Только вот не сказала, что у маглов предусмотрена функция сохранения удалённых материалов в специальной папке. Как бы двойная проверка, чтобы случайно не потерять важные кадры. На следующий день я уже пришла только ради вас, всё время бегала глазами по залу, пытаясь отыскать тёмную фигуру, но не находила. Подумала, что вы решили проигнорировать выступления коллег, и жутко разозлилась, потому что весь прошлый вечер бегала по магловскому району в поисках типографии. Но вы пришли, зашли в зал прямо посреди чужого доклада о чём-то, названия чего я не помню, не уверена даже, что слышала. Вы плавно двигались к своему месту, будто король, вступающий на престол. Вы не хотели привлекать к себе внимания, но вы привлекли, чем заставили изрядно понервничать нудных мужчин в строгих одеждах, а я старалась спрятать глупую улыбку, опуская голову. Вы сели прямо передо мной, и, когда выступление прервалось бурными овациями, я осторожно тронула ваше плечо. Вы обернулись, жутко хмуря брови и брезгливо осматривая меня, а я снова заулыбалась, ваша суровость нисколько не испугала меня, напротив, позабавила, ведь у меня был для вас подарок, который, я уверена, разозлил бы вас ещё больше. Я протянула вам вчерашний снимок, но не дала забрать, весь оставшийся вечер я наблюдала, как нервно трясётся ваша правая нога, — Оливия прервалась и снова подняла взгляд на меня, я наконец увидел её улыбку, робкую и скорее печальную, чем радостную, но она была прекрасна. — И что же я сделал с вами потом? — О, вы, как настоящий джентельмен, подкараулили меня в коридоре, схватили за локоть и осыпали угрозами. Вы хотели получить и уничтожить снимок, а я хотела узнать вас поближе, поэтому пообещала отдать фото за ужином в ресторане. Честно говоря, на знаю, почему вы согласились, вы больше были похожи на человека, который бы подстерёг в безлюдном дворике и свернул шею, — я морщусь, потому что прекрасно понимаю, что именно такое впечатление и произвожу. — Но вы согласились, и в этот же вечер мы сидели в странном магловском кафе в центре Лондона... — Лондона? Но вы сказали, что приехали в другую страну? — уточняю я. — Да, мы с братом приехали из Америки, — отвечает Оливия, но я совсем не замечаю у неё акцента. — И что потом? — спрашиваю и незаметно поднимаю взгляд, рассматривая её изящный профиль. На её губах проскальзывает улыбка почти через каждое слово. — Вы молчали весь вечер, сказали лишь, что преподаёте в Хогвартсе, и напомнили в сотый раз, что не терпите, когда вас фотографируют исподтишка. А потом вас срочно вызвал Воландеморт, тогда я, конечно же, не знала, что это он, но удалились вы так быстро, что совершенно забыли про ту несчастную фотографию, из-за которой вообще всё началось, — Оливия нежно проводит рукой по снимку и поправляет выбившуюся прядь, ещё больше открывая моему взору лицо. — На следующий день вы не явились на конференцию, а вечером подстерегли меня возле входа в гостиницу, тогда я впервые пожалела, что отправилась куда-то так поздно без брата. Я пригласила вас на чай, и вы, скрипя зубами, снова согласились. Снимок для меня не имел большой важности, я могла бы легко отдать его вам, но мне почему-то очень хотелось продлить это спонтанное знакомство. Чай вы пили без особого удовольствия и постоянно молчали, через некоторое время вернулся брат, и вы узнали друг друга, — она берёт паузу, а я, кажется, начинаю догадываться, к чему идёт дело. У пожирателей был свой человек в Америке, правда видел я его всего раз. — Тогда я узнала, кем на самом деле был Эндрю, тогда же я узнала, кто вы. Я не могу привыкнуть к мысли, что всё это происходило со мной, мне кажется, что я слушаю рассказ из чьей-то чужой жизни или читаю книгу со странным сюжетом. Я верю ей, верю, что всё это правда, мне даже не нужно использовать легилименцию. Оливия слегка поворачивает голову, чтобы оценить мою реакцию, и я быстро отвожу взгляд, потому что всё это время безотрывно смотрел на неё. — Всё в порядке? — Да, продолжайте, — я стараюсь говорить спокойно, мне невыносимо хочется ускорить процесс, мне хочется узнать всё до мельчайших подробностей, но я не в той ситуации, чтобы что-то требовать. — Эндрю тогда попросил меня выйти, а вы сказали, что я имею право знать, с кем живу. Дальше была странная словесная перепалка, вы долго обсуждали все ваши дела, а я сидела и разглядывала ваше фото, забавно, если бы не оно, я бы так и жила в неведении. Вы ушли, снова забыв про снимок, а я поссорилась с братом и ночью сбежала. Наверное, самый безрассудный поступок в моей жизни, — усмехается Оливия и открывает моему взору следующий кадр: безлюдный Косой переулок, похоже, что это совсем раннее утро. — Я поселилась вот здесь, — она показывает пальцем на Дырявый Котёл. — И попросилась на подработку официанткой. — Почему вы не вернулись в Америку, вы разве не знали, что в Британии опасно? — перебиваю я, снова заглядываясь на её задумчивое лицо. — У меня там больше никого не было, а жить с братом после его многолетнего вранья я не хотела. Том принял меня на работу официанткой и сдал скромную комнату наверху, спустя неделю в бар заглянули вы, — Оливия снова заправляет переднюю прядь и достаёт следующий снимок. Я сижу в самом углу, на столике покоится нетронутый стакан с огневиски, Оливия стоит рядом в рабочей форме с подносом и что-то говорит. На моём лице привычная маска, я не могу даже предположить, о чём думал в тот момент, что говорил ей. — Это случайное фото, Тома забавляла моя камера, и он вечно делал дурацкие снимки, пока я не видела, обычно я их сразу стирала, но этот сохранила. В тот вечер вы обозвали меня идиоткой и сказали, чтобы я немедленно уезжала домой, что Эндрю связывался с вами, он крайне зол и встревожен моей пропажей, — она снова приподнимает уголки губ. — Разумеется, я вас не послушала, вы же пожиратель! — она впервые за наше знакомство шутит. — Затем вы стали приходить чаще и каждый раз предостерегали меня, я поинтересовалась однажды, зачем вы мне помогаете, почему просто не сдадите мой адрес Эндрю, но вы только сдвинули брови, развернулись на пятках и исчезли, — Оливия откладывает стопку на журнальный столик и встаёт. — Кофе? Я коротко киваю и не отвожу взгляда от фотографий, я всё ещё не верю, что это происходило со мной. Почему я решился помогать незнакомке? Почему не отнял силой ту первую фотографию? Я совершенно точно не мог влюбиться за одну встречу, это просто не в моём характере. Чёрт, да я вообще не мог влюбиться, разве я не должен был прожить остаток дней в страданиях по Лили? Из мыслей меня выбивает стук чашки по стеклу, Оливия возвращается на диван и кладёт снимки на колени. Я без особого интереса тянусь за горьким напитком и после первого глотка отмечаю про себя, что в кофе она разбирается. — В следующий раз вы жутко напились, сидели на своём излюбленном месте до самого закрытия, и Том сказал мне оставаться с вами, а сам ушёл спать, — её голос звучит как-то по-новому, кажется, она взбодрилась. — Я разозлилась и стала выгонять вас, но вы едва могли двигаться самостоятельно. — Вообще-то я редко напиваюсь, — вру я, вспоминая прошедшие четыре дня, и начинаю нервно подёргивать ногой. — Знаю, — улыбается она. — Только по особым случаям, в тот раз, как я поняла позже, министерство узнало о возвращении Воландеморта. — Надеюсь, вам всё же удалось меня выгнать, — уточняю я, пока она достаёт следующий снимок. Я лежу на полуторной кровати без рубашки, по грудь укрытый одеялом, голова наклонена вбок, а волосы небрежно разбросаны по подушке. Во сне я выгляжу довольно расслабленным, каким не видел себя со времён раннего детства. — Не удалось, я приволокла вас к себе в номер, чтобы вы не заснули за столиком и не распугали с утра всех гостей, кстати, вы тогда жутко храпели и постоянно ворочались, — она пытается сказать это с укором, но звучит неприлично нежно. Мне становится крайне некомфортно от таких интимных подробностей, но я успокаиваю себя тем, что эта женщина уже видела куда больше. — До сих пор не знаю, зачем сфотографировала незнакомого пожирателя смерти, спящего в моей кровати, — Оливия усмехается и листает дальше. Она стоит напротив Биг-Бена в светлом платье по колено, держит в руке магловский стакан с кофе и широко улыбается. — Ни за что не угадаете, кто стоит за камерой, — она переводит взгляд на меня и ехидно улыбается. Я напрягаюсь и слегка хмурю брови в ожидании ответа. — Вы. Остывший кофе медленно стекает по стенкам пищевода, пока я пытаюсь осмыслить услышанное и увиденное. Так скоро? Почему мы в центре Лондона, почему она выглядит такой счастливой? Я осторожно ставлю чашку на стол и машинально поправляю сюртук, а Оливия скользит по мне взглядом — я вижу это боковым зрением. — В начале лета вы стали заходить в Дырявый Котёл почти каждый день и откровенно пялились на меня, я уверена, это продолжалось бы ещё очень долго, если бы я не решилась на первый шаг. — Вы соблазнили меня? — отшучиваюсь я, сощурив глаза, а она коварно улыбается. — Перестаньте, мистер Снейп, едва ли я могла соблазнить вас, если бы вы уже не были заинтересованы. Вы не похожи на тех, кто частенько ищет развлечение на одну ночь, — отвечает Оливия и снова опускает голову к фотографиям. — Что мы делали в Лондоне? — задаю совершенно глупый вопрос, будто не знаю ответа. — Гуляли, я попросила показать мне настоящий Лондон, далёкий от волшебного мира, и вы сделали это. Кстати, это, кажется, седьмой снимок, первые шесть у вас вышли просто ужасными. — Вас не смутило, что я пожиратель? — задаю резонный вопрос. — Смутило, конечно, — отзывается Оливия. — Но я быстро поняла, что с вами не всё так просто, вы были слишком... Вы просто делали то, что не стал бы делать безжалостный убийца, я не знаю, вся эта история такая странная, и я уверена, вы сейчас думаете, что это полный бред... — Нет, — уверенно перебиваю я, а она поднимает удивленный взгляд. — Я верю вам, — мы задерживаем взгляд друг на друге. — Продолжайте, — требовательно прошу я, и она переходит к следующему снимку. Мэнор, это грёбанный холл Малфой-Мэнора. — В тот же вечер мы зашли в странный бар с кучей рокеров и оба сильно напились, вы сказали, что вам срочно нужно к Люциусу, и зачем-то потащили меня с собой. После аппарации нас стошнило прямо на пороге шикарного особняка, Нарцисса потом много раз припоминала нам тот случай, — Оливия пытается подавлять улыбку. — Мы так и не поняли, зачем вам нужно было к Люциусу, вы сами были очень удивлены, когда проснулись в одной из гостевых комнат, — она говорит о Малфоях так, будто знает их много лет. — Оливия, — осторожно начинаю я, а она вздрагивает от звука своего имени, произнесённого мной. — Да? — Что с семьёй Малфоев? Они живы? — Да, все живы, — спешит заверить она, а я облегчённо разжимаю кулаки, успевшие сжаться без моего ведома. — Люциус под домашним арестом на пять лет, палочку у него изъяли, Нарцисса готовит сына к свадьбе, — фотография снова меняется. Нарцисса с Оливией сидят в обеденном зале с бокалами вина, на них обеих шикарные длинные платья с открытыми плечами. У миссис Малфой цвета изумруда, у Оливии — классическое чёрное. — Вы уже заметили, что Малфои были единственными гостями на свадьбе, так получилось, что вы больше особо ни с кем не ладили, а я не хотела звать старых друзей из штатов. Мы много времени проводили с их семьёй, пока всё не начало ухудшаться, — голос Оливии слегка просел, я заметил, как дрогнули её пальцы. — Всё закрутилось так быстро: Воландеморт стал требовать больше, намного больше, вы постоянно пропадали либо в Хогвартсе, либо на собраниях, несколько раз приползали в Паучий Тупик в почти бессознательном состоянии, — она достала следующий снимок. Мы сидим на полу моей гостиной в обнимку, я практически полностью закрываю её своей сгорбленной спиной, она блаженно прикрыла глаза и прислонилась щекой к моей, привычно зарывшись рукой в волосах. — Вы так и не узнали про это фото, — говорит Оливия, поглаживая рукой бумагу. — Вы всё ещё были против того, чтобы вас снимали, но мне жутко хотелось иметь хотя бы один совместный кадр, не считая того ужасного в Дырявом Котле, — она замолкает, предоставляя мне возможность внимательнее рассмотреть картинку. Кажется, я и правда был влюблён, возможно даже любил. Мне сложно представить себя таким, но я пытаюсь, пытаюсь ради неё. — В тот день вы предложили пожениться, — продолжает Оливия. — Как всегда, в своей манере — сдержанно и крайне немногословно, будто просто поставили перед фактом. А я и не ждала чего-то другого, — говорит она с лёгкой усмешкой. — Меня удивила такая спешка, но я согласилась, потому что понимала, что в данной ситуации глупо терять драгоценное время. Свадьбу организовали быстро, Нарцисса очень помогла со всем, — фотография снова меняется. Я сижу на траве в лесу со стаканом кофе в руке, я задумчиво смотрю куда-то вдаль, на мне надет тот самый свитер, в котором я впервые увидел Оливию на кладбище. — В последний день лета 1997 я затащила вас в лес, было прохладно, и мы зашли в небольшой магловский магазин за тёплой одеждой, вам достался этот свитер, а мне несуразная кожаная куртка, — она поднимает взгляд, и я позволяю себе короткую, крайне сдержанную улыбку, я чувствую острую потребность прикоснуться к ней, но не могу найти причину своего желания. — Я избавилась от многих фотографий, потому что не могла держать их при себе, оставила только самые важные, чтобы никогда не забыть эту историю, хотя вряд ли я могла бы забыть эти три года, — Оливия опускает голову и достаёт последний снимок. Гостиная моего дома. Я стою, облачённый в привычный сюртук, моя рука властно покоится на её тонкой талии, обрамлённой высоким поясом чёрных брюк. Оливия склонила голову на моё плечо, а я аккуратно положил сверху свою. У обоих закрыты глаза, но мимика, которая так тщательно пытается скрываться, выдаёт беспокойство. Я впервые не сдерживаюсь и беру фотографию в руки, я пялюсь на неё несколько минут под пристальным взглядом жены. Я даже не заметил, когда успело стемнеть, когда Оливия зажгла свечи, меня поглотили воспоминания, её, не мои, конечно же, я по прежнему вижу перед собой чистый лист, только теперь уже на нём слабыми штрихами рисуется робкий набросок, набросок той жизни, что я пропустил. — Это фото сделано в тот день, когда вы ушли на финальную битву, — она прерывается, чтобы унять дрожь в голосе, а мне заметно передаётся её волнение, в тот день она потеряла меня, в тот день она, кажется, потеряла всё. — Я не ложилась спать, ждала хоть каких-то новостей, под утро пришла Нарцисса и сообщила, что Гарри победил, — Оливия отворачивается, пряча влагу в глазах. — Я не обрадовалась, потому что прочитала в её взгляде куда больше, чем просто сообщение о победе, — эмоции окончательно побеждают, голос срывается на хрип, она резко встаёт и, потирая ладонями бёдра, отходит к кухне. Я слышу всхлипы, которые она изо всех сил старается подавлять, я смотрю на дрожащую спину и опущенную голову, я держу в руках это фото и чувствую тошноту. Собираюсь с силами и неслышными шагами подхожу к ней, становлюсь так близко, что практически касаюсь грудью спины. Она вздрагивает, когда моя рука опускается на острое плечо. — Думаю, на сегодня вам достаточно, — выдавливает она почти ровным голосом, но я остаюсь неподвижным. Оливия поворачивается, и я вижу борьбу в её взгляде, она сдаётся под властью нахлынувших чувств и робко опускает голову на мою грудь. Мне тепло, мне неприлично хорошо, я начинаю едва заметным касанием поглаживать светлую голову, медленно опуская свободную руку на поясницу. Её пальцы судорожно цепляются за мои плечи. Мы стоим молча долго, неприлично долго, я впервые не чувствую себя потерянным, я просто здесь, я с ней, и это кажется таким правильным и естественным. Я не хочу нарушать тишину, не хочу отпускать её из объятий, но её всё ещё трясёт. Моя рука осторожно перебирается с волос к шее, я аккуратно приподнимаю её голову и, стараясь не смотреть в заплаканные глаза, пробую на вкус солёные губы. Сначала робко, будто спрашивая разрешения, затем настойчиво, властно, пытаясь сказать, что она моя, что она никогда больше не будет одна. Оливия сильно зажмуривается и отвечает мне так же страстно, бесконечно бродя языком по моему рту, её руки тянутся к волосам, и она прерывает поцелуй, соединяя наши лбы. — Ты вспомнил? — с надеждой спрашивает она, прикрыв глаза. — Нет, — на выдохе отвечаю я и успокаивающе поглаживаю спину, прикрытую грубой тканью пиджака. — Но я хочу прожить всё это заново. Оливия вжимается в меня всем телом, будто проверяя, здесь ли я, живой ли, не испарюсь ли через секунду её помешательства. Я сжимаю её так же крепко в своих руках, давая понять, что не оставлю. Она вдыхает родной запах на моей шее, а я пытаюсь привыкнуть к её. — Когда ты последний раз нормально спала? — спрашиваю я в самое ухо, замечая, как по нежной коже разбегаются мурашки. — Не помню, — честно шепчет она, а я подхватываю её на руки и несу в спальню. Оливия заснула в моих крепких руках так скоро, что я не сразу заметил, как постепенно выровнялось её дыхание. Она лежит на моей груди, обнимая левой рукой талию. Я лёгким прикосновением поглаживаю затылок, охраняя её драгоценный сон. Сегодня я не усну, просто не смогу усмирить бурю в груди, даже если бы прихватил с собой порцию сна без сновидений. Думал ли я когда-то, что смогу полюбить кого-то после Лили? Нет. Думал ли я когда-то, что кто-то так же сильно полюбит меня в ответ? Совершенно точно нет. Но это случилось, случилось так быстро и так ярко, что я успел пожениться в разгар войны. Память — вещь весьма интересная. Она безжалостно вырвала из меня самые ценные моменты жизни, самое светлое, что когда-то могло со мной произойти, она лишила меня целой жизни, жизни длиной в три года. Но она сделала это на уровне сознания, тело же постепенно вспоминает, каково это — держать её за руку, гладить по спине и целовать в макушку. Я не знаю, люблю ли я её сейчас так же, как любил до этого, но я совершенно точно хочу полюбить. Только под утро я позволяю себе выпустить Оливию из объятий, чтобы спуститься вниз за кофе, я стараюсь делать всё так быстро, как только могу, даже почти проливаю горячий напиток на руку, когда поднимаюсь обратно. Но она успевает проснуться, она лежит, свернувшись клубочком, безжизненно смотрит в стену и снова плачет. Она замечает меня и сжимается ещё больше. Я роняю кружку на ближайшую тумбочку, возвращаюсь на кровать и снова взваливаю бесценную ношу на свою грудь, гладя дрожащую спину и спутанные волосы на затылке. Оливия сжимает трясущимися пальцами сюртук и старается выровнять дыхание. — Я подумала, что мне снова всё приснилось, — говорит она хриплым голосом. — Со мной было такое пару раз, пока я не начала пить успокоительные, — я усиливаю хватку и целую её в макушку. — Всё хорошо, это не сон, — бормочу я, не отрывая губ от волос, а сам искренне надеюсь, что всё это не было моим бредом, потому что уже не хочу бежать, не хочу жить отшельником, не хочу доживать дни в страшным муках совести и страданиях по Лили. Я хочу быть со своей законной женой, хочу подарить ей то, что забрала проклятая Нагайна, когда перекусила мне горло. Хочу отблагодарить за всё, хочу услышать все истории, посмотреть все фотографии, хочу пьяным заявиться к Малфоям с ней на руках, хочу бесцельно гулять по угрюмому Лондону и прятаться от её зоркой камеры. Я хочу, чтобы когда-нибудь она начала спать спокойно, чтобы поверила, что я больше не оставлю её. Мне придётся научиться делить быт, придётся привыкнуть к семейным сборам у Малфоев, придётся учиться любить заново. Но я готов, я уверен в этом. — Я больше не уйду, — тихо говорю я, но замечаю, что Оливия уснула, я скажу ей это утром, днём и вечером, я буду повторять до тех пор, пока не увижу в её глазах веру и спокойствие. Я прижимаю её к себе чуть сильнее, стараясь не разбудить, и проваливаюсь в сладкую дрёму.
